Часы без стрелок
Шрифт:
— Держи! Держи! — завопил Вагон, подпрыгивая в бессильной ярости на своих подбитых кожей культяпках.
Джестер кинулся вдогонку за Большим Мальчиком. А фабричные, увидев, что какой-то белый в белом костюме бежит за черномазым, приняли участие в охоте. Заметив беспорядок, постовой полицейский на углу Двенадцатой и Широкой улиц, поспешил на место происшествия. Когда Джестер схватил Большого Мальчика за шиворот и попытался вырвать у него из горсти деньги, в свалке приняло участие уже человек восемь, хотя никто не
— Держи черномазого! Держи черномазого ублюдка!
Полицейский стал расталкивать скопище дубинкой и стукнул Большого Мальчика по голове, потому что от страха тот сопротивлялся. Никто не слышал удара, но большой Мальчик вдруг как-то обмяк и рухнул наземь. Толпа расступилась и примолкла. На черном черепе была видна только тоненькая красная струйка, но Большой Мальчик был мертв. Этот веселый, придурковатый лакомка, которому бог не дал соображения, лежал на миланском тротуаре, затихнув навеки.
Джестер бросился к нему.
— Мальчик! — взмолился он.
— Он же умер, — сказал кто-то в толпе.
— Умер?
— Да, — через несколько минут подтвердил полицейский. — А ну-ка, разойдись. — И, выполняя свой служебный долг, позвонил по телефону-автомату в аптеке и вызвал «Скорую помощь», хотя отлично понимал, что перед ним мертвец.
Пока он звонил, толпа отодвинулась в тень под навесом, и возле трупа остался только Джестер.
— Он правда умер?. — спросил Джестер, дотрагиваясь до еще теплого лица.
— Не трогайте его, — сказал полицейский.
Полицейский стал расспрашивать Джестера, что произошло, и вынул записную книжку. Джестер что-то бессвязно рассказывал. Голова у него была легкая, как воздушный шар.
В неподвижном воздухе пронзительно загудела машина «Скорой помощи». Из нее выскочил врач в белом халате и приложил стетоскоп к груди Большого Мальчика.
— Мертвый? — спросил полицейский.
— Как доска, — сказал врач.
— Вы уверены? — спросил Джестер.
Врач поглядел на Джестера и заметил его панаму которую сбили в свалке.
— Это ваша шляпа?
Джестер поднял панаму, выпачканную в пыли.
Санитары в белых халатах внесли тело в карету. Во всем, что произошло, были такое бессердечие и спешка что Джестер, держась рукой за голову, как во сне вернулся в аптеку. Полицейский пошел за ним.
Вагон, доедавший заплеванную спинку цыпленка спросил:
— Что там случилось?
— Не знаю, — сказал полицейский.
У Джестера кружилась голова. Неужели он упадет в обморок?
— Мне нехорошо…
Полицейский, довольный, что может отвлечься каким-то делом, повел его в аптеку и усадил на стул.
— Садитесь, раздвиньте ноги и свесьте голову вниз, — сказал он.
Джестер послушался и, когда к голове снова прилила кровь, выпрямился, хотя был еще очень бледен.
— Это я во всем виноват. Если бы я не побежал его догонять
— Если разгоняешь толпу дубинкой, никогда не можешь рассчитать удара. Я сам терпеть не могу насилия, не меньше вашего. Может, мне даже не надо было служить в полиции.
Мелон, пока суд да дело, позвонил судье и сказал, чтобы тот заехал за внуком. Джестер плакал от пережитого потрясения.
Когда Шерман приехал за ним на машине, Джестер уже больше не старался произвести на него впечатление и покорно дал проводить себя до машины. Полицейский старался объяснить, как произошел несчастный случай. Выслушав его, Шерман заметил:
— Ну что ж, Большой Мальчик был просто полоумный; а что до меня, будь я просто полоумный, я был бы только рад, если бы меня пристукнули. Я всегда стараюсь поставить себя на чужое место.
— Заткнитесь, пожалуйста, — сказал Джестер.
В доме судьи стояли плач и стенания. Верили горевала по племяннику, судья в утешение неловко похлопывал ее по спине. Ее отправили домой, к родне, оплакивать эту безвременную кончину.
До того как это происшествие всех перебудоражило, судья приятно и плодотворно проводил свой день. Он с удовольствием поработал, в это утро ему не пришлось томиться от скуки, которую так же тяжко выносить в старости, как и в детстве. Шерман оправдывал самые радужные надежды. Он оказался сообразительным слугой, сразу разобрался в том, что такое инсулин и шприц, как только ему объяснили, взяв с него слово держать язык за зубами; у него, видно, было воображение, он понимал, что такое диета, заменители калорий и т. д. Когда судья внушал ему, что диабет болезнь не заразная, Шерман сказал:
— Я отлично знаю, что такое диабет. Мой брат им болел. Нам приходилось взвешивать его еду на малюсеньких весах с тарелочками. Каждый глоток.
Судья, вспомнив, что Шерман найденыш, на миг усомнился в его словах, но промолчал.
— Я в курсе дела и насчет калорий, сэр, потому что я гощу у Зиппо Муллинса и вижу, как его сестра соблюдает диету. Я взбивал для нее воздушное картофельное пюре со снятым молоком и готовил желе на сахарине. Да-с, сэр, я разбираюсь в любых диетах.
— Так, значит, по-твоему, из тебя выйдет хороший референт?
— Хороший — что?
— Хороший референт. Референт это что-то вроде секретаря.
— Еще бы, референт экстра супер-пупер класса, — заявил Шерман мягким, чарующим голосом. — Я буду просто счастлив быть вашим референтом.
— Хм-м, — крякнул судья, чтобы скрыть свое удовольствие. — Я веду обширную переписку, серьезную важную переписку, но пишу также и краткие письма.
— Я обожаю писать письма, и у меня прекрасный почерк.
— Почерк выражает характер. — Судья добавил: — Каллиграфия.