Часы без стрелок
Шрифт:
У Джестера запылали уши.
— Она сказала, что любит отца? Страстно его любит?
— Она его ненавидела и так ему и сказала. Она проклинала его за то, что он такой плохой адвокат, за то, что он проповедовал свои убеждения во вред своему подзащитному. Она проклинала Джонни и винила его в том, что он глупо вел дело; если бы он настаивал только на том, что это самозащита, Шермана Джонса выпустили бы на свободу. Женщина была при смерти, она бредила, рыдала, терзалась — и проклинала. Она кричала, что любила Шермана, что он был самым чистым, самым порядочным человеком, какого она знала. Она показала Джонни своего младенца с темной кожей и такими же голубыми глазами, как у нее.
Я дал ему выговориться. «Сынок, — сказал я, — надеюсь, это послужит тебе уроком. Женщина не могла любить Шермана Джонса. Он черный, а она — белая».
— Дедушка, ты говоришь так, будто полюбить негра — это все равно что полюбить жирафа или еще кого-нибудь в этом роде!
— Какая тут может быть любовь? Это просто похоть. Похоть всегда пробуждается от чего-то необычного, чужеземного, извращенного и опасного. Я так и сказал Джонни. Потом я спросил его, почему он принимает все это так близко к сердцу. А Джонни ответил: «Потому, что я люблю миссис Литтль, но, может, ты хочешь внушить мне, что и это надо звать похотью?» — «Либо похотью, либо безумием, сынок», — сказал ему я.
— А что было потом с ребенком? — спросил Джестер.
— По-видимому, когда миссис Литтль умерла, Райс Литтль взял ребенка и подкинул в церковь святого Вознесения. Я уверен, что это сделал Райс Литтль, больше некому.
— И это наш Шерман?
— Да, но не вздумай ему этого рассказывать, — предупредил судья.
— А отец покончил самоубийством в тот самый день, когда миссис Литтль показала ему младенца и его прокляла?
— Он сделал это через неделю, в первый день рождества, когда я решил, что мне удалось втемяшить ему в голову хоть каплю здравого смысла и что со всей этой историей, слава богу, покончено. Рождество началось, как всякое рождество: утром разглядывали свои подарки и складывали под елкой. Мать подарила ему жемчужную булавку для галстука, а я — коробку сигар и водонепроницаемые удароустойчивые часы. Помню, Джонни их обо что-то стукнул, а потом положил в чашку с водой, чтобы испытать. Я не устаю себя попрекать, что в тот день ничего не заметил, ведь мы были как кровные братья-близнецы, я должен был почувствовать, в каком он отчаянии. Скажи, ну, разве это нормально, что он в тот день дурачился с этими часами? Ну скажи, Джестер?
— Не знаю. Не плачь, дедушка.
Судья все эти годы не мог плакать по сыну, а теперь, наконец, заплакал. Путешествие в прошлое, которое он совершил со своим внуком, почему-то смягчило его упрямое сердце, и он зарыдал. Сластолюбец во всем, он и рыдал без всякого удержу, с наслаждением.
— Не надо, дедушка, — твердил Джестер. — Не надо, дедуля.
Проведя несколько часов в воспоминаниях, судья снова вернулся в сегодняшний день.
— Он умер, — сказал старик. — Мой дорогой сын умер, а я живу. И в жизни столько всякой всячины. Кораблей, королей и капусты. Нет, это не так говорится. Кораблей и…
— Сургуча, — подсказал Джестер.
— Правильно. Жизнь полна всякой всячины, кораблей и сургуча, королей и капусты. Кстати, сынок, мне нужно купить новую лупу. Шрифт «Миланского курьера» с каждым годом все больше прыгает. В прошлом месяце у меня на руках был стрит, а я его прозевал: принял семерку за девятку. Я так на себя обозлился, что готов был выть на глазах у всех, в задней комнате кафе «Нью-Йорк». И больше того. Я решил купить слуховой аппарат, хотя всегда утверждал, будто они никогда не работают и носят их только старухи. В ближайшие годы я непременно обзаведусь вторыми чувствами: усиленным зрением и слухом, и усовершенствую все свои чувства.
Старый
11
«Кто я? Что я? Куда я иду?» На все эти вопросы, которые неотступно преследуют юную душу, Джестер наконец-то получил ответ. Джестера больше не мучили сны о Большом Мальчике, он больше не просыпался с чувством вины и смятения. Он больше не мечтал о том, как спасет Шермана от разъяренной толпы, пожертвовав своей собственной жизнью, и как Шерман будет на него смотреть, объятый безутешным горем. Кончились мечты и о том, что он спасет Мэрилин Монро от снежной лавины в Швейцарии и поедет верхом по улицам Нью-Йорка под приветственные крики народа. Эта мечта была очень увлекательной, но в конце концов вечно спасать Мэрилин Монро не такое уж завидное поприще. Он спас столько людей и столько раз умирал смертью храбрых. Его мечты почти всегда уводили его в чужие страны. Почему-то никогда ничего не происходило в Милане или в Джорджии, а всегда в Швейцарии, на острове Бали или еще где-нибудь. Но теперь он стал мечтать совсем о другом. И сны видеть другие. Несколько ночей подряд ему снился отец. А найдя отца, он как-то разом нашел и себя самого. Он — сын своего отца и тоже будет адвокатом. И стоило ему, наконец, сделать выбор, как он сразу почувствовал себя свободнее и веселее.
Джестер обрадовался, когда в школе начались занятия. Надев все новое: купленные ему на рождество новые туфли, новую с иголочки белую рубашку, новые с иголочки фланелевые брюки, он сразу почувствовал свободу и уверенность в себе; на проклятые вопросы: «Кто я?», «Что я?» и «Куда я иду?» — наконец-то был найден ответ. В эту четверть он будет заниматься прилежнее, особенно по истории и по английскому, читать конституцию и учить наизусть речи знаменитых ораторов — все равно, входят они в программу или нет.
Теперь, когда тайна вокруг отца рассеялась, дед иногда о нем заговаривал, правда, нечасто и уже без слез, а так, словно Джестер стал посвященным, каким-нибудь масоном или Лосем. Поэтому и Джестер мог теперь поделиться с дедом своими планами, рассказать ему, что он решил стать юристом.
— Видит бог, я никогда тебя на это не толкал. Но если тебя к этому влечет, сынок, я помогу тебе всем, что в моих силах. — В душе судья был без памяти рад. Он не мог этого скрыть. — Значит, ты хочешь пойти по стопам своего деда?
Джестер сказал:
— Я хочу быть таким, как мой отец.
— Ну, это одно и то же — твой отец, твой дед… Мы же были, как кровные братья-близнецы. А ты еще один достойный отпрыск старого рода Клэйнов.
— Ты и не представляешь, как у меня отлегло от души, — сказал Джестер. — Сколько я в уме перебрал всяких профессий. Что мне делать? Стать пианистом, стать летчиком? Но ни одна из этих профессий меня до конца не устраивала. Я чувствовал себя, как кошка, которая вечно карабкается не на то дерево…
Вскоре после Нового года мерное течение жизни в доме судьи было внезапно нарушено. Как-то раз Верили явилась на работу, но, повесив свою шляпу на вешалку, не пошла в комнаты, чтобы начать утреннюю уборку. Она стояла в кухне мрачная, непреклонная и неумолимая.
— Судья, — заявила она, — я хочу получить бумаги.
— Какие бумаги?
Судья был вне себя от возмущения, он даже не насладился утренней сигарой, когда Верили стала разъяснять ему правила социального страхования.