Часы без стрелок

Маккалерс Карсон

— Ну и ну! — воскликнула она. Эта новость не укладывалась у нее в голове.

— Мы найдем способ их обойти! — закричал судья. — Этого не будет никогда. Будем драться. Все южане поднимутся, как один. И будут стоять насмерть. Написать законы — одно; заставить их выполнять — совсем другое. Меня ждет машина; я еду на радио — говорить речь. Соберу народ. Мне надо выразить мою мысль коротко и ясно. Драматично. С достоинством и в то же время темпераментно, понимаете? Что-нибудь вроде: «Восемьдесят семь лет назад…» Придумаю по дороге. Смотрите не пропустите моего выступления. Это будет историческая речь, и вас она приободрит, дорогой Д. Т.!

Сначала Мелон почти не сознавал,

что судья находится рядом. Он только слышал голос, ощущал присутствие громоздкого, насквозь пропотевшего тела. Потом невосприимчивый слух стал различать слова, звуки: интеграция… верховный суд… Вялое сознание с трудом вырывало из этого потока фраз понятия. Но в конце концов любовь к старому судье вернула Мелона к жизни. Он посмотрел на радио, и Марта включила его, но, так как передавали танцевальную музыку, сразу же приглушила звук. Вслед за выпуском последних известий, где снова огласили решение верховного суда, было объявлено выступление судьи.

В звуконепроницаемой комнате радиостудии судья уверенно подошел к микрофону. По дороге сюда он хотел подготовить речь, но так ничего и не придумал. Мысли его были настолько беспорядочны и невнятны, что он не мог выразить их словами. Он был слишком возмущен. И вот он стоял с микрофоном в руке, полный злости и негодования, боялся, что его вот-вот хватит удар, а может быть, что и похуже, и не знал, о чем он будет сейчас говорить. В его мозгу бешено вертелись слова, гнусные слова, неприличные слова, которые нельзя было произнести по радио. А исторической речи он так и не придумал. Единственное, что пришло ему на ум, — была речь, которую он запомнил наизусть еще в университете. И хотя он смутно сознавал, что ему лучше не произносить этой речи, судья не удержался и начал:

— «Восемьдесят семь лет назад наши отцы создали на этом континенте новое государство, зачав его свободным и построенным на том принципе, что все люди от рождения равны. Теперь мы вступили в жестокую гражданскую войну, чтобы испытать, долго ли выдержит это государство или любое государство, зачатое свободным и преданное идее равенства». — Послышался какой-то шум, и судья с возмущением воскликнул: — Что вы в меня тычете? — Но, войдя в азарт, он не мог остановиться. И продолжал еще громче: — «Мы встретились сегодня на поле великой битвы этой войны. Мы пришли сюда, чтобы превратить часть этого поля в место вечного упокоения тех, кто отдал свои жизни, чтобы государство наше могло жить. И то, что мы это делаем, в высшей степени достойно и похвально». Послушайте, да перестаньте вы меня толкать! — снова закричал судья. — «Но в каком-то более возвышенном смысле мы не можем ни посвятить кому-нибудь эту землю, ни освятить ее. Герои, живые и мертвые, которые бились здесь, освятили ее своею кровью, и не в наших слабых силах что-либо добавить или отнять. Люди едва ли услышат или надолго запомнят то, что мы здесь говорим…»

— Выключите, ради Христа! — раздался чей-то голос. — Выключайте!

Старый судья стоял у микрофона, и в ушах у него отдавались слова, которые он только что произнес, и стук судейского молотка. Слышал, как он колотит этим молотком в суде по столу. Судья чуть не рухнул, когда до него дошло, что он только что сказал. Он громко закричал:

— Наоборот! Я хотел сказать все наоборот! Не выключайте микрофона! — отчаянно молил он. — Я вас прошу, не выключайте микрофона!

Но тут же заговорил другой оператор, и Марта выключила приемник.

— Не понимаю, о чем это он говорил? — спросила она. — Что там у них произошло?

— Ничего, детка, — ответил Мелон. — То, что долго зрело, должно было произойти.

Силы покидали его, и перед

лицом смерти жизнь для Мелона обрела ту законченность и простоту, которых он никогда в ней прежде не находил. Пульса и сил больше не стало, да они ему и не были теперь нужны. Ему открылся общий смысл бытия. Какое ему дело, что верховный суд ввел совместное обучение? Его это больше не трогало. Если Марта разложила бы все свои акции «Кока-колы» у него в ногах и стала бы их пересчитывать, он бы даже головы не поднял. Но одно желание у него все же осталось, и он сказал:

— Я хочу холодной воды, но совсем без льда.

Однако прежде чем Марта успела вернуться с водой, жизнь покинула Д. Т. Мелона тихо, неслышно, без борьбы и страха. Жизненные силы ушли. И миссис Мелон, стоявшей рядом с полным стаканом воды, почудилось, что она услышала вздох.

Послесловие

В этой книге перед нами прошел год из жизни аптекаря Мелона, старого судьи Клэйна, его внука Джестера и странного голубоглазого подростка-негра, по имени Шерман Пью. И хотя двоих из них в конце подстерегает смерть, книга эта — о жизни.

Великий дар человеку, его жизнь — одна из больших и постоянных тем замечательной американской писательницы Карсон Маккаллерс. Пишет Маккаллерс с 1941 года, написала сравнительно немного: четыре романа, сборник новелл, пьесу и сборник детских стихов. Проза Маккаллерс проста, лаконична, ей присуща особая интонация, интонация сказа. Маккаллерс считают лучшим стилистом из ныне здравствующих американских писателей.

Имя Маккаллерс, которую ценят в США наравне с Фолкнером и Стейнбеком, благодаря переводу романа «Часы без стрелок» станет теперь известно и у нас. Как Фолкнер, Стейнбек или Харпер Ли, Маккаллерс любит писать о жителях южных городишек США. Но это не только потому, что она хорошо знает жизнь южан. Первая ее цель — рассказать о людях, а где их узнаешь лучше, чем в таком городке, как маленький Милан? Тут люди все на виду и на счету, утром здороваются друг с другом па главной улице, а вечером уж непременно забредут в единственное городское кафе или в аптеку.

Эти самые люди создали когда-то понятия Правды, Любви и Красоты, оторвали их от себя, подняли на высокий пьедестал и… потеряли. Шекспир рассказал историю Ромео и Джульетты, и, прочитав ее, мир воскликнул: «Да, это любовь!» Маккаллерс поступает наоборот. «Где же она, эта любовь?» — спрашивает она и ведет нас в маленькие городки, чтобы найти любовь с ее несуразностями, парадоксами, но и чудесами. Любовь к капризному маленькому горбуну смягчила и согрела черствое сердце одинокой мисс Эмили. Маккаллерс пишет о такой любви «Балладу о печальном кафе». Человек становится для Маккаллерс человеком только тогда, когда он находит в себе любовь, духовность, правду.

В книге Маккаллерс, которая называется «Сердце — одинокий охотник», есть кабатчик Бифф. Он питает слабость к людям с каким-либо изъяном. Как только завидит горбатого, глухого, бездомного, одинокого, сразу зазовет к стойке и угостит рюмочкой дарового виски. Ему кажется, что эти люди знают про жизнь такое, чего не знает он.

Маккаллерс, как и ее Биффа, влекут к себе слабые и обездоленные. Во всех ее произведениях мы обязательно встретим подростка, ранимого своей юностью, встретим старика, негра или убогого. Это не значит, что писательница воспевает патологию. Она пишет о людях, которым жизнь достается с трудом, о таких, как Шерман Пью, негритянский мальчик без роду, без племени, болезненно воспринимающий унижение своего народа. Поэтому они размышляют о жизни и ценят ее больше, чем кто бы то пи было.