Чего стоит Париж?
Шрифт:
– Ладно, – махнул рукой лорд Джозеф. – Кто там его в суматохе измерять будет. В конце концов, на одну ночь посылаем. Не забудьте поменять ему модулятор голоса. А то ведь если Генрих вдруг заговорит тоном Уолтера, народ примет его за колдуна и решит немножко поджарить. Зачем нам жареный Камдил? А так хорошо.
Его слова поставили точку на моих мучениях, знаменуя начало следующего этапа – одевания и снаряжения. Затем «торжественный молебен» в храме высокой науки у разработчиков и… прямая дорога в Сектор Переброски, в камеру перехода. Путь на Голгофу, с которой, однако, всегда есть шанс вернуться.
Понятия
Почему? Это ясно всякому, умеющему исчислить темпоральный сдвиг Ламберта. Лично я этого делать не умею, вот и приходится верить на слово. Радовало одно: по ту сторону перехода нас ожидал великолепный Мишель Дюнуар, барон де Катенвиль, сотрудник Отдела Мягких Влияний, мой вечный соперник в институтских состязаниях на звание первого клинка конторы и ближайший друг во все времена – как наши, так и прошлые. Мишель Дюнуар, по прозвищу «Два мэтра», виртуозный фехтовальщик и непревзойденный кулинар, любимец женщин и гроза мужчин, весьма примечательный образчик галантного кавалера и хладнокровного придворного интригана, именуемый там паном Михалом Чарновским, являлся негласным представителем Речи Посполитой при французском троне. Ну и, понятное дело, резидентом Института, также исполнявшим свои обязанности без должной дипломатической аккредитации.
Черт его знает, кто первым начал прокладывать подземные тоннели под нынешней столицей Франции. Быть может, это повелось еще с тех пор, когда местечко на берегу полноводной Сены именовалось Лютеция Паризиев. И свободолюбивые галлы скрывались в тайных норах от римских легионов. Одно можно было сказать точно: к тому дню, когда институтские умельцы смонтировали камеру перехода в тупике одного из многочисленных лабиринтов, подземелья под городом напоминали ходы короеда в поваленном бурей дереве.
– Черт бы побрал этот метрополитен! – недовольно выругался Лис, когда створка шлюзовой камеры с тихим шипением заняла свое исходное место, точно по мановению волшебной палочки превращая проход между мирами в непроницаемую гранитную стену. – Ну и где обещанный пан Михал?
Я пожал плечами. В кромешном мраке вряд ли мое движение было замечено, но разговаривать особо не хотелось. Все было ясно и без слов. Пунктуальность никогда не входила в длинный список достоинств нашего доброго друга Дюнуара, тем более что здесь он мог сослаться на допотопное состояние часовой промышленности, отсутствие транспорта, толпы на улицах, а то и просто на свое здешнее польское происхождение, несовместимое с пунктуальностью.
Как бы то ни было, минут сорок чертыхаясь и поминая недобрым словом начальство, устроившее суету и тарарам с нашей отправкой, Мишеля с его хронической страстью к опозданиям, а пуще всех –
Наконец наша стойкость была вознаграждена. Вдалеке появился колеблющийся свет приближающейся светильни, и громкий голос институтского резидента сурово произнес:
– Есть тут кто? Отзовись!
– Есть, есть! – опередил меня Лис. – Уже битый час как есть!
– Да? – В тоне пана Михала Чарновского слышалось неподдельное удивление. – А чего это вы так рано прибыли?
Он подошел поближе – и в отблесках свечей, горевших в несомом им фонаре, ясно обозначилась его двухметровая фигура, облаченная в черный, подложенный золотой парчой кунтуш, перехваченный в талии алым кушаком, и неизменная карабель [1] на боку. Ни дать ни взять – вельможный пан, завзятый шляхтич Посполитного Рушения [2] .
1
Карабель – польская сабля, обычное оружие шляхты
2
Посполитное Рушение – дворянское ополчение Польши
– День добже, пан Вальдар, день добже, пан Сергий? Пшепроше панове до Парижу! – Он учтиво поклонился и, отбросив малоуместную на такой глубине церемонность, продолжил: – Рад, что прислали именно вас! Здесь такое творится… Пся крев!
– Будь добр, толком объясни, – попросил я. – А то в Институте мне поведали о чем угодно, только не о сути происходящего.
– Идем! – властно скомандовал Дюнуар. – По пути расскажу. У нас мало времени.
Лис скептически хмыкнул, но промолчал. Уж и не знаю – чего это ему стоило. Темный, вырубленный в каменной толще над самой преисподней ход далеко разносил произносимые слова, заставляя эхо многократно отталкиваться от грубо отесанных стен и бежать далеко впереди нас. Мсье Дюнуар инстинктивно понизил голос до полушепота и, придерживая на ходу бряцающую саблю, начал свое повествование:
– Вначале все шло как обычно. Колокол Сен-Жермен Л'Оксеруа, белые кресты на шляпах. Ура-ура, смерть гугенотам и все в этом же роде. Герцог Гиз захватил особняк на улице Бетизи и укокошил адмирала Колиньи, царствие ему небесное. Но, Матка Боска, как у вас в России, дружище Лис, декабристы разбудили господина Герцена, и с тех пор там никто не может спать спокойно, так и здесь – беспорядочная пальба при штурме владения старого адмирала разбудила лейтенанта эскадрона Гасконских Пистольеров шевалье Маноэля де Батца де Кастельмора.
– Странно, – негромко произнес я. – Колокола и крики до этого не разбудили, а…
– Не придирайся к словам, – перебил меня Мишель. – Ты его еще не знаешь. Как всякий уважающий себя гасконский дворянин, Мано обращает больше внимания на укусы блох в походном тюфяке, чем на крики черни. Колокола уж и вовсе его не занимают. То ли дело стрельба и звон шпаг! Тут он просыпается, даже будучи еще более мертвецки пьяным, чем вчера вечером.
– Откуда ты знаешь? – поинтересовался я.
– Что? – недоуменно оглянулся вышагивающий впереди пан Михал.