Шрифт:
1
— Я хочу, чтобы ты не повторял в жизни моих ошибок! — часто говорит мама.
Но чтобы не повторять ее ошибок, я должен знать, в чем именно они заключаются. И мама мне регулярно об этом рассказывает.
Об одной маминой ошибке мне известно особенно хорошо. Я знаю, что мама «погибла для большого искусства». Зато в «малом искусстве» она проявила себя замечательно!
«Малым искусством» я называю самодеятельность. Папа спорит со мной.
— Нет больших ролей и нет маленьких!
— Но ведь мама сама говорит, что погибла для большого искусства, — возразил я.
— Она имеет право так говорить, а ты нет. Искусство — это искусство. И талант — это талант!
Папа считает, что почти все люди на свете талантливы. В той или иной степени… Все, кроме него. Но особенно талантлива мама!
С годами я понял, что в «малом искусстве» можно проявить себя гораздо полнее и ярче, чем в большом. Ну, например, профессиональные драматические артисты — это артисты, и все. Мама же успела проявить себя и в драматическом кружке, и в хоровом, и даже в литературном.
Иногда, после самодеятельного концерта, мама спрашивает отца, что ему больше всего понравилось. Он пытается спеть, но из этого ничего не выходит, потому что у папы нет слуха. Все песни он исполняет на один и тот же мотив.
У нас дома никогда и ничего не запирают на ключ. Ничего, кроме ящика, в котором папа хранит альбомы. «Мама в ролях» — написано на одной обложке. «Мама поет» — написано на другой. «Мама — в поэзии» — написано на третьей.
Мы довольно часто переезжаем из города в город. Потому что папа — строитель, он «наращивает мощности» разных заводов. Мы приезжаем, наращиваем и едем дальше…
Но прежде чем перебраться на новое место, папа обязательно узнает, есть ли там клуб или Дом культуры. Когда выясняется, что есть, он говорит:
— Можем ехать!…
Переезжать с места на место — нелегкое дело. Но мама делает вид, что это очень приятно.
— Видишь, там есть хоровой коллектив, — сказала она однажды папе. — А я так давно не пою!
— Кто виноват, что я умею делать только то, что я делаю? — извинился отец.
— Путешествовать гораздо лучше, чем сидеть на одном месте! — сказала мама. — Об этом пишут в стихах и поют в песнях.
И хоть папа прекрасно знал, что мама успокаивает его, он поверил стихам и песням.
Вот уже около трех с половиной лет мы живем в большом городе, где папа наращивает мощности металлургического завода. Прежде чем переехать, он, как всегда, навел справки насчет Дома культуры. Выяснил, что при нем активно работают все кружки, какие только существуют на свете. И что «детская работа» там тоже прекрасно налажена.
— Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку и приобщился к миру прекрасного слишком поздно, —
Я выбрал пение.
Через несколько дней после приезда мама повела меня в Дом культуры строителей. Предварительно мы узнали, что дирижирует хором «замечательный педагог», которого зовут Виктором Макаровичем.
В большой комнате, на дверях которой было написано «Малый зал», мы увидели девочку. Положив на черную-пречерную крышку рояля ноты, она что-то тихонько мурлыкала.
— Где найти руководителя хора? — спросила мама. Девочка захлопнула ноты, и я прочел на обложке: «Иоганн Себастьян Бах».
— Они поют Баха! — успела шепнуть мне мама. И спросила: — Где найти Виктора Макаровича? Вы нам не подскажете?
Девочку, которая общалась с Бахом, мама назвала на «вы».
— Он в коридоре, — ответила девочка. — Идемте… Я вас провожу.
Мы вышли в коридор, увешанный фотографиями. На стенах пели, плясали, изображали купцов из пьесы Островского.
Мама оглядывала Дом культуры так, как, наверное, опытный морской волк, повидавший на своем веку много разных кораблей, осматривает новое судно, на котором ему придется поплавать.
Я чувствовал, что мама боролась с собой. Ей не хотелось ничему удивляться, потому что опытные морские волки не удивляются. Но в то же время она хотела заразить меня своей любовью к самодеятельному искусству и потому время от времени «похлопывала» Дом культуры строителей по плечу:
— Интересно… Это они молодцы! Неплохо придумали.
Девочка с Бахом под мышкой завернула за угол. Там была как бы окраина коридора, заканчивавшаяся двумя туалетными комнатами.
— Вон он, — сказала девочка. — Прыгает!…
Худощавый, седой человек перепрыгнул через одного мальчишку, пригнувшего спину, и сел на спину второму. Тот поднялся, а человек пригнулся и встал на его место.
— Что это… он делает? — спросила мама.
— Играет в чехарду, — объяснила девочка. И, прижав к себе Иоганна Себастьяна, ушла.
Мы подошли к невысокому пожилому человеку, через которого в этот момент перепрыгивали. Лицо у него было такое, будто он занимался своим самым любимым делом.
— Простите, пожалуйста. Вы… Виктор Макарович? — неуверенно спросила мама.
Все еще пригнувшись, он взглянул на нее снизу вверх.
— Да, это я. У нас тут… разминка.
— Я понимаю, — сказала мама, будто все знакомые ей дирижеры любили играть в чехарду. — Мой сын хотел бы записаться к вам в хор.
— Прекрасно! — воскликнул Виктор Макарович, точно я был знаменитым певцом и он давно уже ждал моего появления. Потом, приняв нормальную позу, он спросил: — Как тебя зовут?
— Миша Кутусов…
— Прекрасно! — воскликнул Виктор Макарович. И вдруг как-то смутился, стал заправлять в брюки рубашку, которая вылезла оттуда, когда он прыгал.