Чекист
Шрифт:
Лошади остановились. Офицер, привстав на стременах, закричал прямо в лицо Мите, выкатывая на него глаза и багровея от напряжения:
— Разойдись, крамольники!
Офицерская лошадь в этот миг задрала морду, оскалив зубы и роняя пену. Все это как-то чудно переплелось в детском сознании. Так и запомнил Митя себя, крошечного, среди широкой мостовой перед конным офицером с багровым лицом и открытым ртом, в котором торчали большие, желтые лошадиные зубы.
В ту же секунду раздался выстрел. Из щеки одутловатого человека
Митя оказался прижатым к стене аптеки. Оборванцы, вместо того чтобы ввязаться в драку, стали бить стекла в витринах; белые и красные стекляшки, как брызги воды и крови, сыпались на тротуар. Из дверей аптеки вытолкнули маленького, щуплого человечка и с хохотом погнали по улице, подгоняя руганью и пинками. Он бежал молча, прижав локти к бокам, с белым лицом и выпученными глазами, не оборачиваясь на удары.
Старик с козлиной бородкой смешно, боком подскочил несколько раз на мостовой и, сгорбившись, сел прямо в конский навоз. Люди разбегались во все стороны, перелезали через заборы, прятались в подворотни.
Несколько юношей в черных шинелях быстро, почти бегом несли мимо Мити паренька, у которого странно свисала и болталась голова, вся залепленная грязью.
Кто-то из несущих истошно крикнул:
— Васильева убили!
Два городовых, подбежав к ним, стали отнимать тело убитого.
А над всей этой сумятицей металось огромное одутловатое лицо с вырванной щекой, словно торопясь всюду поспеть.
Рядом с Митей толстая женщина в теплом платке, от которой остро пахло потом, часто крестилась и приговаривала:
— Ироды, ироды, прости господи! Царю-батюшке щечку прострелили, сердешному...
Так Митя в первый раз увидел царя, и таким, с огромной головою, поднявшейся над толпой, он его запомнил и представил себе в этот апрельский вечер, через десять лет.
Тогда он долго плутал по городу, пока выбрался на дорогу к Бежице. Домой пришел затемно, с ужасом ожидая порки. Но дома было не до него. Отец лежал на кровати, обложенный примочками, в кровоподтеках, и тихо стонал. В тот день черносотенцы жестоко избили его на заводе. В семье Медведевых не забыли 22 октября 1905 года...
Митя старается вспомнить, как вошли в его сознание слова «революция», «революционер», — и не может. Эти понятия жили вокруг него повсюду. В разговорах взрослых. В красных флагах перед собором в Брянске. Во всех фантастических приключениях, которые по вечерам выдумывали и таинственным шепотом пересказывали друг другу мальчики.
Много лет прошло с тех пор. Много событий пережил Митя. И на Балканскую войну удирал. И в Москву бегал. И даже в лес собирался переселиться... Однако жизнь все шла по-прежнему. И революция оставалась детским воспоминанием, несбыточной сказкой. Но вот завтра прозвучит выстрел... Изменит ли он что-нибудь в мире?..
Ветер
— Ишь, как задувает! — вздохнула мать. — Не к добру...
— Ну, приметы! — сердито оборвал отец. — Не в первый раз обшарят...
Митя с тревогой подумал, что уже поздно и если с обыском придут среди ночи, то затянут до утра, и он не сумеет вынести из дому листовки. Внезапно решил идти тотчас же, немедленно.
Он отложил иглу, вышел в коридор. Взобраться на чердак, сунуть за пазуху листовки, спуститься было делом минуты. Он отворил дверь на улицу.
Сразу набросился ветер, стал трепать волосы. Березка перед домом изогнулась, словно завязла ветвями в бурном потоке, рвалась и не могла вырваться. Ветер мел, рычал, свистел. Низко над крышами проносились гигантские лохмотья.
Вдруг Митя увидел: кто-то, прижавшись к стене, заглядывает в окно их дома. Он схватил железный прут, которым запиралась дверь. Фигура отпрянула от окна, обернулась, и Митя узнал Петра.
— Что с тобой, Петя?!
— Кто-то выдал, — зашептал Петр. — Ко мне с вечера жандармы пришли. Пошел к своим — почти всех взяли. У тебя не были?
Митя рассказал о посещении Якова Лукича.
— Черт! Хотел у тебя отсидеться...
Налетел порыв ветра. Петр захлебнулся и надолго закашлялся, сотрясаясь и мотая головой. Только сейчас различил Митя кровоподтек на его лице.
Где-то протяжно засвистели.
— Пойдем в сад, здесь могут заметить.
— Некогда. Давай листовки! Если у тебя ничего не найдут, то не возьмут. А мне все равно... Давай!
Митя передал ему листовки.
— Приходи завтра вечером, у нас можно на чердаке переночевать.
— Об этом завтра думать будем... — пробормотал Петр, пряча листовки. Потом он близко заглянул Мите в глаза и неожиданно усмехнулся. — Они уверены, что разбили нас. Обезоружили... Дураки! Остались люди... Вот ты останешься... Не отступишься, Митя?
Все сомнения Митины исчезли. Он смотрел на изувеченное лицо Петра, любуясь, с гордостью, с завистью.
— Никогда, Петя!
— Ну, а главное... Я-то ушел. Я сделаю!
Митя видел, что Петр весь трясется.
— Ты не заболел?
Но Петр не ответил. Выглянула луна и осветила группу людей, двигавшихся от Церковной улицы.
— Идут! — Петр рванулся, махнул рукой. — Передай моей матери... — и скрылся за углом.
А ветер все усиливался. Где-то с треском повалилось дерево. Дом скрипел и стонал. Теплые и влажные потоки воздуха, словно водопад, низвергались на Митю. Дурманил голову свежий запах мокрой травы и полыни. Шла весна. Великое счастье — отдаться борьбе, ничего не рассчитывая. Когда-нибудь в грядущем оценят люди, что стоила твоя жизнь. Отдавай ее, не задумываясь, как Петр...