Шрифт:
Аркадий БЕЛИНКОВ
Человечье мясо
Глава I
Они искали меня, чтобы зарубить топором.
На чердаке они поймали кошку и съели ее. Сырую без соли.
Сыпалась на письменный стол в кабинете штукатурка.
Когда, выпоров брюхо, из кошки тащили кишку, она кричала длинно и тонко.
Из погреба они орали: "Это все барахло: переводы из французских декадентов".
Им отвечали с чердака: "Ищи, ищи, там самое место и есть. Некуда им больше деваться. Как найдете, идите
Звенел топор, и с визгом рассыпались стекла.
На чердаке они тоже ничего не нашли, кроме болтовни о греческой [трагедии].
Они подожгли дом и ушли, махая руками.
Один, длинный, отстал. Нагнув голову и расставив ноги, он долго глядел в дым. На нем были потрепанные красные галифе.
Тапочки были обуты на босые ноги. Он шел по зеленому весеннему полю, прижимая подошвы к теплой влажной земле. В красных штанах. Вспыхивал на солнце топор. За ним топало стадо облаков сивого дыма.
Я сидел в яме.
Когда в красных штанах ушел, я увидел розовый фарфоровый кофейник, который держал в руках, и - не понял.
Они хотели меня зарубить за то, что я написал книгу, полную злобной клеветы.
По бокам кофейника прыгали зебры и зубры.
В книге было написано про любовь, живопись итальянского Возрождения и советскую власть.
О любви и живописи итальянского Возрождения я говорил только хорошее.
По зеленому полю топтался сизый дым.
Из ямы были видны уплывающие к голубому горизонту красные штаны и кусок повисшего горящего стропила.
Что касается советской власти, то я клеветнически утверждал, что эта власть - дрянь.
Я вылез из ямы.
На заборе сидела ворона, острая, как кайло, и кричала, глядя в огонь.
На обугленной балке висел, зацепившись задним колесом за крюк, велосипед. Переднее колесо с прогоревшей покрышкой пошатывалось туда и обратно.
В спальне лежали вдоль сгоревшей стены медные кольца штор. И на мраморной крышке стола, осевшей на угол сгоревшего пола, дымились две чашки.
Марианны не было.
Все, что я написал про советскую власть, было правдой.
Я не стану утверждать того же самого о своих писаниях про любовь и живопись итальянского Возрождения.
Красные штаны скрылись за горизонтом. За ними встал клуб сивого смрадного дыма.
Марианна была в лесу. Она лежала, уткнувшись лицом в землю, и я набрел на нее, услышав рыдания.
– Марианна, - сказал я, опустившись на колени, - не плачьте, Марианна, они ушли. Все будет хорошо.
– Ах, Аркадий, - глухо простонала она, не поднимая головы, - больше никогда ничего хорошего не будет. Как правильно все, что вы написали про советскую власть!.. Зачем жить, Аркадий? Сгорела библиотека, рукописи, дача. Зачем вы написали эту книгу, Аркадий?
Спотыкаясь, мы брели по лесу. Я
– Поставьте на место, - строго сказала Марианна.
Я поставил кофейник у края тропинки. Мы побрели дальше.
За лесом ревели паровозы.
Было ясно, что они поймают нас и зарубят.
На XIII пленуме Союза советских писателей было вынесено постановление о том, чтобы поймать и зарубить нас.
Я уже давно не любил советскую власть. Еще со времен Стеньки Разина.
В своем замечательном выступлении на XIII пленуме Союза советских писателей тов. А. Фадеев сказал:
– Мы должны выкорчевать с корнем все буржуазные пережитки в сознании людей.
В нашем сознании были буржуазные пережитки. Они пришли с топором, чтобы выкорчевать нас.
Стемнело. Со своими врагами они вели беспощадную борьбу. Нужно было немедленно принять какое-нибудь решение. По деревянной платформе станции бегал дождик.
На мне были пижамные штаны в золотую полоску по лазоревому полю.
Нос у Марианны был красный.
– Аркадий, - сказала Марианна, - я не могу с красным носом.
Я смотрел на свои штаны в золотую полоску по лазоревому полю. На них была кровь.
Когда мы поднялись на платформу, зарычала собака, и девочка, взвизгнув, уткнулась в подол няньки.
– Шляются, ироды, - прошипела нянька, - чего только милиция смотрит.
От мокрой стены железнодорожной станции отделился милиционер.
– Аркадий, - спросила Марианна, - мне очень нехорошо с красным носом? Да?
– Очень хорошо, Марианна, - уверенно сказал я.
– Но самое странное не в том, что убийцы захватили власть в государстве, а то, что народу они свои, родные, любимые,
– Не надо думать об этом, - сказала Марианна, - думайте о любви и живописи итальянского Возрождения.
Милиционер сделал шаг от стены и встал перед нами.
– Ваши документы, - сказал он.
– Чего? Пройдемте со мной.
Глава II
– Черчилль!!
– визжала нянька.
– Веди его, веди батюшка. У-у зараза!
– Где? Где Черчилль? Пусти поглядеть на Черчилля!
– надрывалась тетка с титькой, - вон етот с тремя руками?
– Ишь, он, окаянный, с тремя руками...
– Вон он, вон, смотри-ка, смотри, красотка какая!
– Какая красотка?
– Да вон, с Черчиллем, смотрите.
– Кто? Вы слышите!? Так ведь это же Гитлерова падла, Ева Браун! Смотрите, смотрите, вон Ева Браун. Осторожнее. Обратите внимание, опять носят высокие прически.
– Где? Где?
– Да вон же, вон!
– Ну да, она самая и есть. Сначала с Гитлером шуры-муры, а потом, как подох Гитлер, то пошла с Черчиллем.
– Да брось ты, Черчилль - педераст, он не может с бабой.