Человек-дельфин
Шрифт:
Несомненно, что дельфины, как и человекообразные обезьяны, достигли в своем эволюционном развитии стадии животного интеллекта. К ним, пожалуй, в наибольшей степени относится мысль Ф. Энгельса о том, что “нам общи с животными все виды рассудочной деятельности” [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 537]. Но только “в круге своих представлений”, связанных, как правило, с удовлетворением “эгоцентричных” (игра, удовольствие) и непосредственно видовых (биологических) потребностей. У высших млекопитающих с крупным развитым мозгом животный интеллект достигает апогея в проявлении так называемого исследовательского инстинкта и компенсаторной манипуляции (термин профессора МГУ зоопсихолога К. Э. Фабри) биологически нейтральными предметами внешней среды, характерной для обезьян, аналоги которой у “безруких” дельфинов пока что не выявлены (в том числе и таким их знатоком, как Ж. Майоль). Именно исследовательский
Конечно, если согласиться с гипотезой о водной обезьяне как общем предке человека и дельфина (именно ее придерживается, как уже отмечалось, Ж. Майоль), то нетрудно выдвинуть и предположение о том, что истоки интереса дельфинов к людям имеют генетические корни. “Разъобезьянивающиеся” обезьяны и “одельфинивающиеся” дельфины могли длительное время сосуществовать и как-то взаимодействовать (например, использовать общие сигналы опасности, имитировать элементы видового поведения и т. п.) в соприкасающихся нишах или общей (прибрежной) экологической нише. Либо “переходные существа” (термин Ф. Энгельса) и даже формировавшиеся “окололюди” (термин Л. Лики) могли сохранять достаточно длительное время в прибрежных регионах контакты с дельфинами как полуприрученными существами, помогающими, скажем, в ловле рыбы. Но нет никаких прямых и даже косвенных научных доказательств этого. А тем более оснований для расширительного толкования уходящего корнями в тотемизм и древние религии Востока понятия “ноосфера” (которому академик В. И. Вернадский старался придать материалистический смысл), связанного с теми же истоками концепции пансознания (одухотворенности всей природы), с целью найти объяснение “уму” дельфинов, с чем мы сталкиваемся, читая книгу Жака Майоля.
Большой развитый мозг сам по себе лишь предпосылка развития психики, сопоставимой с человеческим сознанием. Важнее содержание заложенной в нем информации. Характер последней определяется сложившейся структурой жизнедеятельности, включающей у человека целенаправленное орудийное преобразование предметов внешней природы и специфически социальные механизмы общения. С физиологической стороны это подкрепляется функциональной, химической и структурной дифференциацией больших полушарий мозга как парного органа.
Большой развитый мозг дельфина также орган выживания вида, но ориентирован он, судя по имеющимся экспериментальным данным, принципиально иначе: на постоянное ежеминутное разрешение противоречия между морским (водным) образом жизни дельфина и сухопутным (земным) типом его дыхания. Поэтому полушария мозга дельфина “работают”, как представляется на современном уровне знаний, не в параллельном, как у человека, а в последовательном режиме, поочередно обеспечивая организм кислородом воздуха.
Итак, никаких научных оснований для антропоморфизации дельфина, а тем более для возвышения его над человеком обнаружить не удается. Дельфин — умное, благородное, приходящее на помощь человеку… животное. Он достоин того чувства восхищения, уважения и любви, которое испытывает к нему Жак Майоль и к чему он так страстно призывает читателей своей книги. Все это понятно и вполне доказательно объяснимо с материалистических позиций и не нуждается в мистификациях. Поэтому те моменты идеализма и реанимации тотемизма, дзэн-буддизма, йоги, к которым многократно обращается в своей книге Ж. Майоль, не только ничего не объясняют и не доказывают, а, напротив, лишь засоряют рисуемые им концептуальные этюды, снижая уровень его гипотез в глазах читателя-материалиста. Советскому читателю, выросшему в обществе, где диалектико-материалистическая философия уже несколько десятилетий назад превратилась в методологический инструмент познания и основу мировоззренческой ориентации практически каждого человека, будет, я полагаю, нетрудно уловить эклектику в размышлениях Ж. Майоля. Более того, ему будет даже интересно воочию познакомиться со специфической формой стихийного идеализма, идущего от абсолютизации религий Древнего Востока.
Короче говоря, помимо расширения своего кругозора в вопросах океанологии, жизни морских млекопитающих, дельфинов и эмоционального удовольствия от восприятия прекрасных сцен подводного мира, от мужества спортсменов, штурмующих его глубины, а также от созерцания прекрасных фотографий, являющихся подлинным украшением книги, читатель получит представление об отмеченном еще В. И. Лениным феномене отрыва размышлений крупных специалистов в конкретных областях естествознания от методологического аспекта рассматриваемых ими проблем, что приводит к мировоззренческой путанице и снижает ценность полученных результатов. Особое внимание В. И. Ленин обращал
Кстати, требование бережного и осторожного обращения с фактами касается и сферы искусства (книга “Человек-дельфин” носит научно-художественный характер). Это обстоятельство отмечал классик советской и мировой литературы А. М. Горький, когда писал: “Факт еще не вся правда, он только сырье, из которого следует выплавить, извлечь настоящую правду искусства. Нельзя жарить курицу вместе с перьями, а преклонение перед фактом ведет именно к тому, что… смешивают случайное и несущественное с коренным и типическим. Нужно научиться выщипывать несущественное оперение факта, нужно уметь извлекать из факта смысл” [Горький А. М. Собр. соч.: В 30 томах. Т. 26. М. 1953. С. 296.]. Данное замечание тоже в какой-то мере относится к книге Ж. Майоля, хотя энтузиазм и темперамент ее автора, смелый полет его мысли и увлекательность изложения во многом искупают фрагментарность его научной эрудиции и пробелы в знакомстве с основами художественного творчества.
Итак, перед нами книга: яркая, эмоциональная, прекрасно иллюстрированная, открывающая не только подводный мир и его обитателей, но и духовный мир ее автора, мужественного, трудолюбивого, увлеченного, любознательного человека, спортсмена-профессионала высочайшего класса и энтузиаста науки, прекрасно понимающего, что без учета ее достижений идея “возвращения” (пусть эпизодического) человека в морскую пучину к своим “генетическим братьям” — дельфинам не может быть ни аргументирована, ни тем более реализована.
В Предисловии предпринята попытка “вписать” важнейшие из гипотез, выдвигаемых и разделяемых Ж. Майолем, в контекст проблем современной науки, познакомить читателя с альтернативными вариантами объяснения тех же тенденций, а в ряде случаев с иной их интерпретацией. Автор Предисловия стремился выявить мировоззренческие корни обращения Ж. Майоля к буддизму, йоге, парапсихологии, бережно сохраняя при этом неповторимую индивидуальность книги и очищая от чужеродных наслоений мечту жизни Майоля о “человеке-дельфине” и эвристический потенциал результатов его “погружения” в теорию, акцентируя те моменты, которые могут в наибольшей степени будировать будущие научные исследования, стать завязью рождения новых и обогащения ранее известных гипотез, способствовать выявлению новых граней величайшей проблемы современности — проблемы гармоничной взаимосвязи Человека и Природы, а значит, Человека и Океана, Человека и Дельфина!
И. Л. Андреев
ГЛАВА 1. Зов моря
Парети-Каполивери. Остров Эльба, 23 ноября 1976 г.
Будто нарисованный ребенком, остров Монтекристо выделялся своим безукоризненным пирамидальным профилем на фоне серого полинялого неба в 20 морских милях от нашего небольшого судна “Эльбано-1”.
Его присутствие меня успокаивало. Я очень люблю Монтекристо, этот по-настоящему дикий остров, естественный заповедник, защищенный Средиземным морем от грязных рук Технологического человека. Мне он представляется символом чистоты и целомудрия, уютным оазисом посреди той пустыни, которая есть система жизни нашей цивилизации.
Я сидел на платформе, прицепленной со стороны бак-борта на уровне поверхности воды, погруженный почти по пояс, длинные тяжелые ласты совсем не видны. Ничто не мешает свободно вентилировать легкие. Мои долгие приготовления к полному расслаблению уже закончены. До “большого погружения” оставалось еще пять минут. Мои помощники расположились напротив меня на слегка волнующейся поверхности (последние судороги неблагоприятной погоды, которая продолжалась несколько недель и, казалось, наконец утихомирилась). Я чувствовал себя относительно неплохо, но далеко не безмятежно, как должно бы быть; слишком долго я ждал этого момента. Вы понимаете, что я хочу сказать: так бывает, когда, получив наконец возможность воплотить в реальность свою мечту, вдруг видишь, что ситуация не совсем такая, как ты ее представлял.