Человек семьи
Шрифт:
Отец Рэй, стоявший рядом, подал Пату кольцо, и затем священник произнес: "Отныне провозглашаю вас..."
Позже Пат стоял на лужайке, пока армия двоюродных сестер и теток толпой двигалась мимо него, шепча: "Боже, разве он не прекрасен?", а мужчины торжественно говорили: "Добро пожаловать в семью", а иногда что-нибудь о его профессии. Например, "Ну, это хорошая, постоянная работа", или "Нам нужны в семье и копы", или "Он получит хороший опыт для работы в дальнейшем".
Каждый мужчина,
Позже подали страсбургский паштет, каплуна, шербет и шампанское, море шампанского. Были провозглашены тосты. Затем начались танцы, открывшиеся тарантеллой и старинными плясками. Но вскоре их сменили ритмы буги и свинга, исполнявшиеся группой Лестера Ланина, нанятой на весь день. Все музыканты были одеты в бледно-голубые пиджаки, так что если бы Пат вышел на импровизированную сцену, его вполне могли бы принять за саксофониста.
Пат чувствовал себя так, как будто все это происходит с кем-то другим, а он смотрит в бинокль на все это празднество из какого-то окна на той стороне лужайки. Он видел себя, высокого и стройного, с темными кудрями, широкоплечего, в бледно-голубом пиджаке и сверкающих вечерних туфлях.
Кроме родственников присутствовало много людей, лица которых казались ему знакомыми. Присутствовали важные люди из Семьи: Анастасиа; Дженовезе; Вилли Моретти, чувствовавший себя раскованным и веселым, в то время как другие мужчины глядели на него с любопытством и за его спиной со значением похлопывали себя по лбу; Гамбино, мягкий и умиротворяющий; Костелло, искренний и дружелюбный; Томми Лючезе; Десапио, выглядевший в своих темных очках значительным, и отстраненным.
Были приглашены также конгрессмены – множество политических, деловых и личных друзей Мэсси и Семьи Марсери. Пат не представлял до сих пор, насколько широко и глубоко простиралось могущество этой Семьи.
Позже, на улице, чувствуя себя счастливым и немного навеселе, Сэм обнял Пата снова и сказал:
– А теперь я хочу сделать тебе сюрприз. Маленький дополнительный свадебный подарок.
С этими словами он провел молодых на передний двор. Там возле въездных ворот стоял, сияя на солнце, красный "меркурий" со спущенным верхом и с белыми кожаными сиденьями.
– В конце концов, Пат, – сказал Сэм, – ты не можешь все время разъезжать в лимузинах. Ты – рабочий человек. У тебя должны быть собственные колеса, правильно?
Пат стоял, совершенно ошеломленный. Для него, может быть, это был самый счастливый момент за весь день. У него никогда не было собственной машины, а это была машина, и какая машина!
– Ты уверен, что сможешь вести ее, мальчик? – серьезно спросил Сэм, пока Пат обживал "меркурий", дотрагиваясь до сверкающих деталей, проверяя ногой упругость покрышек и блаженно улыбаясь.
– Не беспокойся, Сэм. Я в полном порядке.
– А ты не забыл о конверте, который я передал тебе для Нормана Гоффмана?
Пат дотронулся до узкого твердого
– Конечно, конечно.
На самом деле он почти забыл о нем.
– Помни, – наказывал ему Сэм, – когда войдешь в "Националь" в Гаване, позвони по этому номеру в "Сан-Суси" и дай знать Норману о своем приезде. Норман Гоффман – так он зовет себя в этом городе – даст тебе знать, что делать с этим конвертом.
– Хорошо, – ответил Пат. – Безмерно благодарен. До свидания.
Пат и Конни "взлетели" в своем красном "меркурий", направляясь в гостиницу "Плаза", где должны были провести брачную ночь, прежде чем отправиться в Гавану, где собирались провести медовый месяц.
Глава 31
К тому времени, когда они подъехали к "Плазе", Пат протрезвел и даже стал серьезным. Констанца сменила подвенечное платье на прелестный костюм, состоящий из белой шелковой юбки в складку и темно-красной блузки, цвет которой лишь подчеркивал ее румянец.
Пат чувствовал себя слегка выбитым из равновесия, отдавшись на волю головокружительным планам других людей. В действительности он не планировал этот брак, этот медовый месяц. Но он не жаловался. Ведь скоро наступит пора, когда он снова опустит ноги на землю и начнет строить свою собственную жизнь.
Очевидно, в гостинице знали об их приезде, и пребывание здесь тоже было спланировано. Улыбающийся мальчик-посыльный, приведя их в номер, отказался принять предложенный Патом доллар. Номер состоял из приемной, обставленной антикварной мебелью времен Регентства; гостиной с софой и баром и огромной угловой спальней. Обе основные комнаты выходили окнами на Центр-парк и Пятую улицу.
– Ох, это потрясающе, – воскликнула Конни.
– Ого, этот номер, должно быть, обходится в сто – сто пятьдесят долларов в сутки, – предположил Пат.
– Ладно, это ведь наш медовый месяц, а за него уже все уплачено, – сказала Конни, садясь к туалетному столику, чтобы снять широкополую соломенную шляпу и поправить перед зеркалом непокорные черные кудри.
Блузка Констанцы была сшита из тонкого, почти прозрачного шелка. Сквозь нее Пат увидел кружевное комбине и бретельки бюстгальтера. Он подошел к туалетному столику, встал позади нее, обнял, нежно поцеловал в ухо и взял ее груди в обе руки.
Констанца, счастливо улыбаясь, прислонилась к нему спиной, запустила руки в его волосы и притянула его лицо к своему. Он поднял ее на ноги и прижался губами к ее открытому жаждущему рту. Она тяжело повисла на его руках. Казалось, от страсти их поцелуя у нее подогнулись колени. Кто-то деликатно постучал в дверь, и Пат, вздыхая, подошел ко входу. Это был мальчик-посыльный, катящий перед собой тележку с огромной бутылкой шампанского в серебряном ведерке и роскошным букетом.
– На бутылке есть карточка, сэр. Цветы – подарок гостиницы. Желаем счастья вам обоим.