Человек в темноте
Шрифт:
– Может быть, – наконец произносит она задумчиво. – У меня бывает чувство, что мы говорим о чем-то не том. Будто ходим вокруг да около чего-то важного. А чего именно – я понять не могу. И мне тревожно здесь.
– Если именно здесь, не связано ли это каким-то образом со мной?
– Я не думала об этом. Но, возможно, вы правы. После нашей первой встречи мне было немного не по себе.
– Отчего же?
– От того, как вы со мной общались. Это было еще тогда, когда я вам звонила. Вы стали задавать вопросы, а потом заявили, что больше не занимаетесь практикой. А через десять минут, когда я с вами уже мысленно рассталась, позвонили и сказали, что готовы встретиться. И на первой встрече, после того как я рассказала о том, что произошло, опять напомнили, что наша работа не может состояться. И когда я собралась уйти, вы вновь меня остановили. Это похоже на игру кошки с мышью. Кошка как будто отпускает мышь, дает ей уйти, а через секунду снова накладывает когти. Видели такое? Вы притягиваете человека, затем отталкиваете, а затем опять притягиваете. Может быть, вы вообще
Она стопроцентно права. Мне это и в голову не пришло, вернее сказать, я просто не обратил внимания, не зацикливался на этом. А она уловила сразу. Что ж, вот еще одно подтверждение давно посещавшей меня мысли: психоаналитический процесс обоюден. И пациент в этом процессе порой бывает куда более наблюдателен и чуток, чем его vis-a-vis. Спасибо, Елена. Я непременно подумаю над этим фактом.
– Спасибо вам, – говорю я. – Вы заметили то, что должен был заметить я сам. Мне понадобится некоторое время, чтобы понять, почему я так поступил. Я обязательно с вами поделюсь мыслями об этом, когда они появятся.
Однако я уже не способен абстрагироваться от того, что услышал. Я усилием воли пытаюсь вновь сосредоточиться на собеседнице, и это получается у меня плохо. Лучше сказать, не получается совсем. Я с трудом вникаю в смысл ее слов, вяло и автоматически реагирую на ее реплики. Я где-то далеко. «Вы вообще так обращаетесь с женщинами?» – спросила Елена. Как будто нет, во всяком случае, ловить себя на этом мне не доводилось. Но ведь и с Еленой я сам себя на этом не поймал. И отчего-то перед глазами неотвязно стоит образ Ольги. Почему он именно сейчас не дает мне покоя? Елена дала понять, что от нее что-то знает обо мне. Любопытно, что именно? Нельзя спрашивать ее об этом. И вдруг я вспоминаю, как складывались наши отношения. Любил ли я ее действительно? Еще один вопрос, на который нет ответа. Странное это словосочетание: истинная любовь. Где критерии истинности? Когда ты чувствуешь, что этот человек нужен тебе, что тебя охватывает глухая, звериная тоска от осознания того, что вы больше не вместе – как знать, настоящая это была любовь или так, влюбленность, легкое порхание бабочки над цветком, или наслаждение собственника, или подпитка своего ненасытного нарциссизма? Тогда я сказал бы, что это была любовь, сегодня, возможно, уточнил бы: да, но в той мере, в какой я вообще был на нее способен. А вот то, что Оля любила меня, почему-то не вызывает у меня ни оговорок, ни сомнений. Конечно, я порой вел себя с ней по-скотски, но это стало мне ясно только с годами. А она понимала это тогда, и все мне прощала. Я раздражался, ощущая, как она ждет от меня того, чего я не могу ей дать, например, когда погружался с головой в работу, в неотложные дела, вместо того чтобы остаться с ней, и видел слезы на ее лице; или когда радостно сообщал, что выкроил пару-тройку часов, которые мы можем провести вдвоем, а она злилась, потому что ей нужен был я, а не пара-тройка часов. А я в конце концов начинал чувствовать, что мне слишком много ее, что мне достаточно ее два раза в неделю, а от большего я устаю, и что мне не хочется уже оставаться с ней на всю ночь, как у кинозрителя не хватило бы сил на двенадцатичасовой фильм, сколь бы он ни был захватывающ. Она же ощущала себя любимой куклой, временной игрушкой, и не раз заводила разговор о том, что больше не может так, что нам необходимо расстаться, а я, не желая терять дорогое мне существо, шел на попятный, обещал, уговаривал, и она опять верила. По сути так оно и было: я отталкивал ее, а потом вновь не давал ей уйти. Никакая вера не бесконечна, вот и все. «Это похоже на игру кошки с мышью», – сказала Елена. Я вдруг прихожу в себя, возвращаюсь в настоящее. Что она говорила мне сейчас?
– Я спросила, вы меня слышите? – Она смотрит озабоченно, кажется, даже с долей сочувствия. – Вы сейчас как будто где-то далеко.
– Ваши слова заставили меня кое-что вспомнить. Давайте не будем пока об этом. Простите. – Я обещал Елене поделиться мыслями, но мне не хочется делать этого сейчас: не время отрывать ее от своего рассказа, нагружая собственными переживаниями. – Я вас слышу. Вы сказали, что вам тревожно, и вы не можете решиться заговорить здесь…
– Мне несколько раз приходила мысль… но я ее не озвучивала, так как она казалась слишком абсурдной. – Она вновь бледно улыбается. – Смешно сказать, но я представляла, что после этого вы все-таки откажетесь от меня. Будто вы сочтете меня глупой бабой, не желающей работать всерьез и забивающей себе голову пустяковыми фантазиями.
– Не все так мрачно: вы ведь уже знаете, что, когда я отталкиваю, то уйти насовсем все-таки не даю. – Теперь улыбаемся мы оба. – Так что же за фантазия у вас в голове?
Елена несколько секунд молчит, собираясь то ли с духом, то ли с мыслями.
– Когда вы предложили мне попытаться представить, кем мог бы оказаться мой преследователь… вы помните, как скептически я к этому отнеслась. Кажется, я ответила что-то вроде того, что он одновременно мог быть любым человеком из всех, кого я знала, и не мог быть никем из них. Но ваш совет никак не хотел меня отпустить, и я думала над ним все эти дни, я перебирала в памяти разных людей. Конечно, были среди них и такие, кому я в жизни доставляла боль, и такие, кто просто недоброжелательно относился ко мне… по разным причинам. Но одна мысль прицепилась ко мне намертво. – Она опять замолкает ненадолго. – И вот о ней я не решаюсь сказать.
– Потому что она кажется вам пустяковой фантазией?
– Поэтому тоже. Но не только. Просто она связана с одним эпизодом моей юности, о котором я очень не люблю
У меня мелькает догадка, что речь пойдет об изнасиловании или о его попытке. Я не раз слышал рассказы пациенток о подобных случаях в своем детстве, и начинались они весьма часто с похожих преамбул. Но это предположение, не более того. Я не говорю ни слова, я предоставляю Елене полную инициативу. Захочет говорить, сможет – скажет. Есть в наших профессиональных кругах такое понятие, как сопротивление. Человек не может раскрыться полностью, как бы он этого ни желал. Он обходит болезненные темы, забывает, недоговаривает, утаивает. Азбука методологии: обращать на это его внимание, конфронтировать, вести к предельной прозрачности. Вот уже много лет как я отказался от данного ортодоксального подхода, сказав себе: эта прозрачность нужна не мне, а моему собеседнику. Если он не говорит, значит, не готов, и не стоит ломать его линию обороны. Когда ощутит готовность, то заговорит сам. Поэтому я молчу и не задаю подталкивающих и наводящих вопросов. Я просто жду.
– Мне было тогда около шестнадцати лет, – говорит Елена. – Я закончила девятый класс. И мои родители, то есть мама и отчим, придумали устроить совместный отдых на Карельском перешейке, на даче, которую они сняли недалеко от Васкелово. Мне это не очень понравилось, я хотела потусоваться с одноклассниками, оттянуться по полной, что называется, но маму с отчимом было не переубедить. Я приспособилась, познакомилась с кем-то из ровесников, что жили на соседних участках. Мы вместе ходили на дискотеку, покуривали – не травку, этой гадости я никогда не пробовала, – просто сигареты, иногда попивали что-то, типа вермута. Встречались на пляже, там есть такое озеро под названием Гупуярви, а местные жители привыкли называть его Троицким. У нас была компания из шести человек – я, еще две девчонки и три парня, – и к нам стал примазываться еще один мальчик, он был года на три младше нас, я не помню уже, как его звали. Я тогда не сразу поняла, что он пытался ухаживать за мной. Смешно – мне шестнадцать, ему тринадцать, я взрослая девушка, он для меня ребенок, на что он рассчитывал? Но он все терся вокруг меня, оказывал знаки внимания, и надо мной уже начинали потешаться. Прогуливался как бы случайно мимо нашей дачи, чтобы увидеть меня в саду или на веранде. Я не знала, как отвадить его. И однажды он увязался за мной на другой берег, купаться. Озеро окружено садоводствами с двух сторон, а с двух других к нему подступает лес, и там обычно очень мало отдыхающих. Туда мы и направились. Я все подтрунивала над ним в надежде, что он отвяжется, но он только улыбался и шел за мной. И вдруг мне пришла в голову идея. Я предложила ему вместе переплыть озеро. Оно было там шириной около двухсот метров. Я знала, что он плавает плохо. И не сомневалась, что испугается. Для меня самой это была не дистанция, я занималась плаванием с семи лет, имела первый юношеский разряд. Но он согласился. – Елена замолкает, касается пальцами горла, будто ощупывая что-то твердое, мешающее говорить.
– Мы оба были без одежды, он в одних плавках, я в купальнике. И мы вошли в воду и поплыли. Сначала я щадила его, плыла не особенно быстро, позволяя ему держаться со мной вровень. Но потом прибавила скорости, и он очень быстро отстал. Я уже была на середине озера, когда решила наконец оглянуться, посмотреть, далеко ли он. И я его не увидела. Озеро было пусто. – Еще одна пауза, теперь долгая. – Я очень испугалась. Мне стыдно в этом признаваться, но я испугалась за себя. Я думала не о том, вернулся ли он к берегу, а о том, не видел ли нас кто-нибудь вместе. Я решила, что если меня будут о нем спрашивать, я скажу, что в лесу мы поссорились и разошлись в разные стороны. Потом я два дня не выходила с дачи, мама беспокоилась, и я объясняла ей, что у меня болит голова и мне никого не хочется видеть. Я прислушивалась к обрывкам разговоров – у соседей, на улице за оградой участка. Так и не услышала, чтобы в озере кто-то утонул, и никто мне не задавал никаких вопросов. Но этот мальчик больше не появлялся у нашей дачи. В конце концов мой страх стал невыносим, и я уговорила маму с отчимом уехать в город. Сказала, что очень плохо себя чувствую, потом еще два дня симулировала недомогание. Вот и все, я рассказала. – Она смотрит на меня, и я не могу понять, что выражают ее глаза.
У меня почему-то нет мыслей. И я пытаюсь отвести взгляд от собеседницы. Мне непросто определить, что я испытываю сейчас. Очень сложная смесь чувств. Я вспоминаю вдруг рассказ Джека Лондона, в котором люди на борту корабля, стоящего в гавани, ради развлечения бросают в воду монеты и смотрят, как за ними ныряют мальчишки-туземцы. Забаву прекращает появление акулы. Однако скучающая своенравная дама, несмотря на предупреждения об опасности, кидает с борта золотой соверен – настоящее богатство для юного ныряльщика, соблазн, перед которым он не может устоять. Он прыгает за монетой и становится жертвой хищника. От дамы отворачиваются даже те, кто прежде ухаживал за ней и добивался ее внимания и расположения. И мне, вероятно, несправедливо, приходит в голову, что Елена могла бы так поступить. Вздор. Она была совсем молодой, видимо, достаточно взбалмошной. В шестнадцать лет не всегда понимаешь, что делаешь, не всегда просчитываешь последствия. Не всегда думаешь о чувствах других. Это еще ничего не говорит о человеке. Пауза затягивается, и я, просто чтобы ее прервать, спрашиваю первое, что приходит в голову: