Чемодан
Шрифт:
Помещение наполнилось огнем. Мы еле выбрались из будки. Трое обгорели.
Но это было давно. А сейчас я говорю ему:
— Успокойся…
Чурилин молча достал пистолет. Потом мы услышали:
— Встать! Бригада из двух человек поступает в распоряжение конвоя! В случае необходимости конвой применяет оружие. Заключенный Холоденко, вперед! Ефрейтор Довлатов — за ним!..
Я продолжал успокаивать его:
— Очнись. Приди в себя. А главное — спрячь пистолет.
Зек удивился по-лагерному:
— Что
Чурилин тем временем опустил предохранитель. Я шел к нему, повторяя:
— Ты просто выпил лишнего.
Чурилин стал пятиться. Я все шел к нему, избегая резких движений. Повторял от страха что-то бессвязное. Даже, помню, улыбался.
А вот зек не утратил присутствия духа. Он весело крикнул:
— Дела — хоть лезь под нары!..
Я видел поваленную ольху за спиной Чурилина. Пятиться ему оставалось недолго. Я пригнулся. Знал, что, падая, он может выстрелить. Так оно и случилось.
Грохот, треск валежника…
Пистолет упал на землю. Я пинком отшвырнул его в сторону.
Чурилин встал. Теперь я его не боялся. Я мог уложить его с любой позиции. Да и зек был рядом.
Я видел, как Чурилин снимает ремень. Я не сообразил, что это значит. Думал, что он поправляет гимнастерку.
Теоретически я мог пристрелить его или хотя бы ранить. Мы ведь были на задании. Так сказать, в боевой обстановке. Меня бы оправдали.
Вместо этого я снова двинулся к нему. Интеллигентность мне вредила, еще когда я занимался боксом.
В результате Чурилин обрушил бляху мне на голову.
Главное, я все помню. Сознания не потерял. Самого удара не почувствовал. Увидел, что кровь потекла мне на брюки. Так много крови, что я даже ладони подставил. Стою, а кровь течет.
Спасибо, что хоть зек не растерялся. Вырвал у Чурилина ремень. Затем перевязал мне лоб оторванным рукавом сорочки.
Тут Чурилин, видимо, начал соображать. Он схватился за голову и, рыдая, пошел к дороге.
Пистолет его лежал в траве. Рядом с пустыми бутылками. Я сказал зеку:
— Подними…
А теперь представьте себе выразительную картинку. Впереди, рыдая, идет чекист. Дальше — ненормальный зек с пистолетом. И замыкает шествие ефрейтор с окровавленной повязкой на голове. А навстречу — военный патруль. «ГАЗ-61» с тремя автоматчиками и здоровенным волкодавом.
Удивляюсь, как они не пристрелили моего зека. Вполне могли дать по нему очередь. Или натравить пса.
Увидев машину, я потерял сознание. Отказали волевые центры. Да и жара наконец подействовала. Я только успел предупредить, что зек не виноват. А кто виноват — пусть разбираются сами.
К тому же, падая, я сломал руку. Точнее, не сломал, а повредил. У меня обнаружилась трещина в предплечье. Я еще подумал — вот уж это совершенно лишнее.
Последнее, что я запомнил, была собака. Сидя возле меня, она
Над моей головой заработал репродуктор. Оттуда донеслось гудение, последовали легкие щелчки. Я вытащил штепсель, не дожидаясь торжественных звуков гимна.
Мне вдруг припомнилось забытое детское ощущение. Я школьник, у меня температура. Мне разрешают пропустить занятия.
Я жду врача. Он будет садиться на мою постель. Заглядывать мне в горло. Говорить: «Ну-с, молодой человек». Мама будет искать для него чистое полотенце.
Я болен, счастлив, все меня жалеют. Я не должен мыться холодной водой…
Я стал ждать появления врача. Вместо него появился Чурилин. Заглянул в окошко, сел на подоконник. Затем направился ко мне. Вид у него был просительный и скорбный.
Я попытался лягнуть его ногой в мошонку. Чурилин слегка отступил и начал, фальшиво заламывая руки:
— Серега, извини! Я был не прав… Раскаиваюсь… Искренне раскаиваюсь… Действовал в состоянии эффекта…
— Аффекта, — поправил я.
— Тем более…
Чурилин осторожно шагнул в мою сторону:
— Я пошутить хотел… Для смеха… У меня к тебе претензий нет…
— Еще бы, — говорю.
Что я мог ему сказать? Что можно сказать охраннику, который лосьон «Гигиена» употребляет только внутрь?..
Я спросил:
— Что с нашим зеком?
— Порядок. Он снова рехнулся. Все утро поет: «Широка страна моя родная». Завтра у него обследование. Пока что сидит в изоляторе.
— А ты?
— А я, естественно, на гауптвахте. То есть фактически я здесь, а в принципе — на гауптвахте. Там мой земляк дежурит… У меня к тебе дело.
Чурилин подошел еще на шаг и быстро заговорил:
— Серега, погибаю, испекся! В четверг товарищеский суд!
— Над кем?
— Да надо мной. Ты, говорят, Серегу искалечил.
— Ладно, я скажу, что у меня претензий нет. Что я тебя прощаю.
— Я уже сказал, что ты меня прощаешь. Это, говорят, не важно, чаша терпения переполнилась.
— Что же я могу сделать?
— Ты образованный, придумай что-нибудь. Как говорится, заверни поганку. Иначе эти суки передадут бумаги в трибунал. Это значит — три года дисбата. А дисбат — это хуже, чем лагерь. Так что выручай…
Он скорчил гримасу, пытаясь заплакать:
— Я же единственный сын… Брат в тюрьме, сестры замужем…
Я говорю:
— Не знаю, что тут можно сделать. Есть один вариант…
Чурилин оживился:
— Какой?
— Я на суде задам вопрос. Спрошу: «Чурилин, у вас есть гражданская профессия?» Ты ответишь: «Нет». Я скажу: «Что же ему после демобилизации — воровать? Где обещанные курсы шоферов и бульдозеристов? Чем мы хуже регулярной армии?» И так далее. Тут, конечно, поднимется шум. Может, и возьмут тебя на поруки.