Чепай
Шрифт:
— А что, болеутоляющее на борту есть? — чтобы не шипеть сквозь зубы, требовалось прикладывать сознательные усилия. — Соглашусь даже на ложку кокаина.
Так себе шутка, ну да чего уж там.
— Простите, — учитель принял вопрос за чистую монету, — Но бортовая аптечка на единицах запаса первой категории штатно просто отсутствует. И потом, кокаин в её состав ни в одном из вариантов не входит, вы что! Только морфий. Но его тоже нет.
Приехали.
Если у кого-то атрофировалось чувство юмора — край уже рядом.
— Я,
Ответ учителя, если он и был, услышать могли разве что стенки.
С пробуждением тоже как-то не заладилось. Нет хуже вещи на свете, чем просыпаться от жары в тесной постели с посторонним человеком под боком. Смотря каким человеком, разумеется, но в данном случае — однозначно не с тем, с кем бы хотелось.
Ваша Покорная балансировала в шатком равновесии на краю двухэтажной армейской койки. Если бы не опоры под второй матрас, этажом выше, пробуждение случилось бы куда раньше — об пол. Большую часть узкой постели занимала Ксения. Нижнего белья малолетка не имела — за ненадобностью, и на вид состояла преимущественно из локтей, коленок и рёбер с минимумом хоть сколько-то заметных выпуклостей.
При всех моих неоднозначных отношениях с женщинами, противоестественная тяга к педофилии в списке пороков Вашей Покорной не значилась. Из кровати пришлось буквально выскакивать — на довольно грязный деревянный пол.
В окно безразлично светило яркое летнее солнце. Последние мечты о затянувшемся пьяном кошмаре исчезли без следа. Общий казённый вид небольшой, только пару двухэтажных коек впихнуть, комнатёнки наглядно свидетельствовал, что Ваша Покорная очнулась там же, где и засыпала — чёрт знает где!
Под ноги угодили открытые летние сандалии.
Надо же! Кто-то всё-таки проявил заботу! Ну, хоть какую-то. Ремешки с металлической пряжкой делали их более-менее безразмерными — так что даже к не самым маленьким ногам Вашей Покорной сандалии подошли как родные. Хотя насчёт того, для какого пола их первоначально делали, вопросы оставались. Представить себе женщину, способную добровольно пойти куда-то на люди в этом… изделии у меня просто не получалось.
Армейская форменная юбка до колен и рубашка-переросток эмоции вызвали примерно те же самые — хотя юбку явно подбирали куда тщательнее, а гимнастёрка настолько пикантно жала в груди, что в иных обстоятельствах могла бы смотреться вполне прилично. Если убить вечер с иголкой в руках на то, чтобы перешить её по-человечески, разумеется.
Но это потом. Сначала же…
Тоскливый звук с кровати заставил остановиться на полдороге к двери.
— Ма… — Ксения металась во сне. — Мама…
Ну, это мне вот ещё за что, а?
— Тш-ш-ш, — от прикосновения к голове Ксения
Как ни странно, подействовало. Через минуту ни попытка встать, ни осторожные шаги к двери, уже не вызвали никакой реакции. Негромкий скрип плохо смазанных петель — тоже.
Коридор встретил тишиной и пустотой. Самодельные плакаты на стенах что-то неразборчиво повествовали о боевой и физической подготовке. Заполняли их от руки, и на завитушках не экономили.
Казарма вообще оказалась не такой уж и большой. Не иначе, приберегали для особых гостей — вроде нас. Или для местного командного состава — коридор выходил к достаточно большому залу с настоящим, пусть и слегка обшарпанным, пианино, парой обветшавших, но вычурных диванов и не менее монументальным, на средних размеров оргию хватит, столом. Из углов языческими идолами глазели обязательные гипсовые бюсты Ленина и Сталина. По стенам длиной вереницей тянулись портреты. Сколько-то уверенно получилось опознать разве что Будённого — по усам и Маркса с Энгельсом — по окладистым гномьим бородам лопатой.
Столь же монументальные, от пола до потолка, часы с маятником в застеклённой лакированной коробке безразлично свидетельствовали, что на дворе что-то около десяти утра.
Туалет и ванная комната отыскались в другом конце недлинного коридора. Для разнообразия — со вполне действующим водопроводом и кусочком мыла. Пять минут на приведение себя в порядок наглядно подтвердили, что фантомная боль в руке за ночь расточилась без следа.
Оставалось только поправить напоследок дурацкую местную одежду — и направиться к выходу.
Одинокий часовой с длиннющей винтовкой с примкнутым штыком при виде меня вскинулся, но лишних звуков издавать не стал.
— Эй, боец, — меньше всего мне хотелось разбудить Ксению, так что спрашивать пришлось вполголоса.
— Рядовой Парамонов! — так же, вполголоса, представился он.
— Женя, — короткий, из вежливости, ответ, и, тут же, главный вопрос этого утра, — Романенко где? Ну, воен-инженер наш?
— В госпитале, — незамедлительно ответил Парамонов. — Там, через дорогу. Вы идите, любой дорогу покажет.
— Спасибо, боец, — утро потихоньку начинало выглядеть не таким уж и плохим. Хотя что-то всё же подсказывало, что раскатывать губу чрезмерно вряд ли стоило.
Чудес не бывает.
После сонного царства гостевой казармы, госпиталь показался филиалом ада. Обычное трёхэтажное здание через дорогу от военной части, облезлое и побитое жизнью, внутри пропахло кровью, потом и несвежим мясом как в филиале Зажопинского колхозного рынка.
Плотная вонь какой-то примитивной дезинфицирующей смеси, вроде карболки, превращала этот букет сомнительных ароматов в поистине незабываемый.