Чердаклы

Шемякин Валерий

Домой Даша не вернулась. Окольными путями, не имея визы, с группой нелегальных мигрантов на старом, разваливающемся автобусе по горным дорогам она перебралась в Индию. Добралась до Гоа. Жила прямо на пляже, пока не сошлась с компанией престарелых хиппи. Бельгиец по имени Джизус, бросивший на родине налаженный бизнес, стал ее другом. Взявшись за руки, они босиком бродили в лучах заходящего солнца, и им было хорошо. Они бродили по пляжу.

Они бродили.

Бродили.

Пока однажды Даша не спросила Джизуса: что дальше? А дальше… Он собрался и улетел в свою Бельгию. Ему надоело быть хиппи. Ему было уже почти сорок лет, и пришла пора оставить барак, крытый тростником.

Он был не глуп, этот бельгиец, он хорошо понимал, что означает вопрос, заданный

ему Дашей. Он забрал с собой все свои вещи, кроме нескольких книг и листка, исписанного аккуратным почерком, служащего вместо закладки. С помощью словаря, оставленного кем-то из русских бродяг, она перевела его послание. Мужчина – лишь способ, которым одна женщина производит на свет другую женщину… Он неплохо разбирался в женщинах, сорокалетний Джизус. А она не всегда понимала, что ей нужно: то ли зверь в человеческой оболочке, то ли совсем не мужчина…

После всего этого она и встретила Федю. Он так напугал ее вначале. Но потом она поняла: это просто еще не совсем взрослый мужчина, мечущийся по жизни и бросающийся ко всем, кого встречает на своем пути… Она говорит все это, глядя в сторону, будто обращается к кому-то незримому…

Говорите – замурован? Да. Кем? Не знаю, он сидит в пещере и помалкивает, дурочки у него нет. Мне мальчик рассказывал, ко мне подошел мальчик и сказал: его замуровали в пещере.

Мальчик, хм, а где этот мальчик, можно его найти? Она пожимает плечами: не знаю. А пещеру он показал? Она не отвечает, поднимается и уходит.

Замурованный, заколдованный… Я сажусь на покрышку, на которой только что сидела эта ненормальная, и достаю Бунина…

Федор Бабарыкин

Он просыпается, открывает глаза и ничего не различает вокруг. Мама! Ответа нет. Мама! Ма-а-а-ма! Прислушивается. Тишина. Лишь пульсирующее Я в темноте. Слова приходят не сразу, и нет образов, которыми можно было бы мыслить. Чистота. Темная и непорочная.

Приподнимается и обнаруживает перемены в своем теле, ощупывает себя – ужас! – под его руками что-то огромное и грубое, он дотягивается до живота, ног, промежности, до лица… на лице колючая щетина… Ма-а-а-ма!!! Ощущая это громадное тело, он не может пошевелиться, впадает в ступор – не потому, что нет сил, нет импульса, какой-то внутренней команды…

И вдруг она поступает. Встань и иди! Он узнает эти слова и подчиняется им. Вылезает из кровати, при этом бьется головой о твердые выступы наверху, и в момент, когда ноги оказываются на полу, вспыхивает слабый свет; он видит помещение, в котором находится, – тесная каморка с низким потолком, без всякой обстановки, где же его игрушки, его шкафчик, обои на стене с изображением ковра-самолета? Прямо перед ним дверь, он толкает ее и перешагивает через высокий порог. Видит узкий коридор, в котором тоже пульсирует слабый розовато-сиреневый свет. Коридор уходит куда-то в темноту, вдоль обшитых светлым пластиком стен, по обеим сторонам двери и… больше ничего. Где мама? Где ее искать? Что с ним происходит? Ему страшно. Его большое тело сотрясается от беззвучного плача. Долго не может успокоиться, но отчего-то боится кричать, тихо, стараясь не шуметь, идет по коридору, трогает ручки дверей, не решаясь их открыть. Идет на тусклый свет, не зная, откуда он берется. За поворотом, в темных проемах различает предметы. Рождается слово стол. На столе – коробок. Спички. Возьми и зажги – это ты можешь… Ряды пластиковых бутылей с водой. Упаковки с хлебом. Коробки. Банки. Мешки. Бочки. Ящики.

Я на космическом корабле, думает он, меня похитили. Но тогда должны быть иллюминаторы и невесомость. Нет, я в подводной лодке. Почему же так тихо, лодка, вероятно, легла на дно. Откуда я все это знаю, мне всего… Да, мне всего четыре… Нет, уже больше… Стоп! – в глубине очередного проема он видит

стеклянную перегородку и в ней, как в зеркале, – отражение… большого, толстого старого дядьки в ржавого цвета майке и длинных черных трусах, с невыносимо большими руками, ногами, животом, клокастой щетиной и каким-то жеваным лицом… Это я? Я – взрослый дядька?! Кто меня превратил в дядьку?.. Ледяной ужас окончательно парализует его, он еле передвигается… утыкается в какие-то металлические перекладины… Видит перед собой что-то похожее на арку из светлого металла, в арке черный проем, в котором видны блики далекого дневного света. Это ворота наружу, думает он, но почему-то страшится переступить порог. Протягивает в этот проем руку, и в ту же секунду перед ним вспыхивает светящаяся плоскость. Он выдергивает руку из этого свечения и отступает. Это большой экран. Мерцание. Туман. Плоскость, не плотная, как бы нематериальная, но хорошо различимая. Даже не плоскость, а какой-то мерцающий куб, похожий на огромный аквариум. По стенам забегали стаи светлячков, забили хвостами электрические скаты, замигали горящими глазами чупакабры. И хлынул светящийся кислотный и неощутимый дождь. Где-то за пределами его обиталища послышался гром и чьи-то выкрики: к бою…

Он вдруг отчетливо вспомнил мысль, когда-то родившуюся вместе с ним, а потом напрочь забытую. Он точно знал тогда, откуда он взялся и куда ему надо идти. И теперь снова вспомнил. Не забыть, не забыть… Что? Что он должен не забыть? В какую дверь надо постучаться? Где эта дверь?..

Он слышит вопрос: ты кто такой? Он оглядывается: кто произносит эти слова? Вокруг по-прежнему пусто. А-а, понятно, звуки идут оттуда – из ворот. Он хочет сказать: не знаю, но боится, что они могут не пропустить его, и отвечает: я малыш, я живой.

Здравствуй, Живой Малыш!..

Глава VI. 21 июня т.г

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … голова с металлическими зубами:

Подбирая нужные частоты, оператор способен менять даже эмоциональную жизнь человека, вызывая агрессию или апатию. Точно так же можно искусственно влиять на половую функцию человека. Можно контролировать не только сознание, но и подсознание. Человеку можно внушать даже мечты. И все это делается без информирования и согласия субъекта, в мозг которого имплантирован микрочип…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Зиновий Давыдов

Вот, говорит Сенотрусов, проект федеральной программы чипизации. Народ должен понять, поддержать и принять. Нас включили. Будем обследовать, осваивать. Население должно высказаться. Такая вот задача. Убеждать! Если люди не захотят делать это добровольно, будут вводить обязательную вакцинацию. Главный санитарный врач страны требует делать прививки детям без малейшего исключения, вне зависимости от желания родителей, а отказ от прививок считать преступлением. Имплантация взрослым будет внедрена через страховую медицину. Мнение народа на самом деле никого не интересует, но аргументы нужны, и мы обязаны их искать. Они что, идиоты, говорит Давыдов и с ненавистью смотрит на своего шефа.

СЕНОТРУСОВ: Страна нуждается в здоровых людях! Ты этого не понимаешь? Кругом одни самокатчики! Люди, которые сто лет назад не дожили бы и до трех лет, сегодня выживают и рожают детей…

ДАВЫДОВ: Здравствуй, страна героев!..

СЕНОТРУСОВ: В древней Спарте дохляков сбрасывали со скал в море!

Зиновию не по себе. Кажется, что он выпал из какого-то утробного мешка, внезапно увидел этот мир и, поразившись уродливости деталей, от изумления забыл человеческую речь. Его окружают падальщики, ищущие добычу и готовые разорвать любого, кто им помешает.