Чердаклы
Шрифт:
А потом появилась Национальная Святая Рать, в нее записывали всех, при этом не все осознавали, что состоят в корпоративном патриотическом движении, но это было не важным. Важным был идейный корень. Бут – это сама русская жизнь! Бут – это и есть народ! Только Бут и ничего кроме Бута! Он не любил этих лапотников, но ничего другого не имел. Позже появились белые тараканы, их надо было давить… Давили. Буквально – армия байкеров Чегдомынские секачи — на бешенной скорости врезалась в тараканьи процессии. Комитеты духовно-нравственного перевоспитания выявляли антинародный
Кто бы мог поверить теперь, что больше всего в жизни он страдал от того, что его никто так и не смог приручить. И он никого не смог приручить. Постоянно ощущал себя одиноким крысенышем в окружении озлобленных одиночек…
Гучков особо не надоедал, хотя и не исчезал совсем из его жизни. Старые знакомства работали. Кое-кто пытался пугать Бута реальным могуществом Старика. Говорили, что он связался с международным картелем, торгующим имплантантами, взял под контроль весь рынок стволовых клеток. Уверял, что дело это верное, и предлагал сделать операцию Буту. Ну да, так он и поверил. Пусть сперва на кроликах потренируется.
Во время последней встречи в Гаррикале Гучков много рассуждал о биотехнологии, генной инженерии, клонировании, чипах. Не очень внятно пытался внушить ему мысль о будущем могуществе, об открывающихся возможностях, об управлении реальностью, говорил, что в помощи Гришиной не нуждается, но вот на каком-то этапе… Был он тогда весь желтый, оплывший, будто сделанный из воска. Не очень-то верилось, что биотехнологии лично ему идут на пользу.
Гучков не угрожал, говорил почтительно, уважая статус Григория Ивановича, хотя уже тогда прекрасно понимал, что Бут если и не порвал фактически с Корпорацией, взрастившей его, сделавшей его президентом, то старался непосредственно с ней не взаимодействовать. Стоять как бы над старыми дружескими связями.
Гриша неважно выглядит, сказал Гучков в тот же вечер в Гаррикале молодому вице-президенту Михаилу Павлову, устал, а замены нет, а? Павлов растерянно пожал плечами: ну, не знаю, думаю, замена всегда возможна…
К этому моменту Бут поручил Мише курировать силовые ведомства. Не люблю тупых. Не было в этом никакой стратегической ошибки – указы о назначениях, очередных званиях и продвижениях подписывал Бут, а спрос за всякие безобразия, творимые генералами, учинялся с Миши. Плохо ты их воспитываешь! Миша старался. Говорил: моя голубятня, с детства обожаю гонять голубей! Это не касалось, конечно, старых друзей по Корпорации. Их он не гонял.
Бут узнал об их разговоре в тот же вечер. А Гучков узнал о том, что он знает, чуть позже. И они стали ходить вокруг друг друга осторожно, кругами, как бы на цыпочках…
…Он слышит шаги у дверей, осторожно берет крысу и опускает в карман пиджака. В кабинете появляется Миша Павлов. Лицо у него… Если бы сестрица Аленушка стала мужчиной, у нее, наверное, было бы такое лицо. Обмениваются приветствиями, затем вошедший говорит, что хочет стать академиком. Зачем? – удивляется хозяин кабинета. Ну, как же – престиж и, вообще, статусу соответствует. Ох, Павлов! – восклицает Бут, когда же ты перестанешь гоняться за цацками, изображать из себя фрика, ты как будто специально все делаешь, чтобы над тобой смеялись. Ой, ой! – восклицает гость, кто бы говогил (он слегка картавит)…
Кто бы говорил? Бут, похоже, уязвлен этими словами. А что – я люблю спорт, говорит он, да, технику, дрова рубить люблю… когда-то… Он замолкает. Не хочет продолжать. Он мог бы сказать,
Появляется Лариса, ставит перед ним орешки и воду. Вопросов не задает. Старая школа. Уходит. Следом за ней уходит и явно недовольный Павлов.
Так вот, крыса теперь всегда с ним. Он берет ее с собой даже в душ – перекладывает в карман халата. А когда меняет костюмы, ревниво следит, чтобы никто не шарил по карманах. Да, да, конечно, вы правы – в карманах она и испражняется. Что ж, Бута это нисколько не беспокоит. Он спокойно переодевается, а испорченную одежду выбрасывает. Все просто.
Зиновий Давыдов
Тата звонила обычно к вечеру и говорила, что приедет ночевать. И каждый раз он не находил в себе сил, чтобы сказать: не надо. Он без конца перебирал в уме эпизоды совместной жизни. Это его выматывало, но поделать с собой он ничего не мог.
Он прожил здесь лет пятнадцать, этажом выше располагалась неспокойная квартира. Хозяева там менялись каждые полтора-два года. И сразу же затевали ремонт – ломали и выбрасывали все, что было оставлено предыдущими жильцами. Он слышал треск отдираемых панелей, тяжелые удары, от которых на голову сыпалась штукатурка и раскачивались светильники, и главное – невыносимое визжание дрели рано утром или поздно вечером, когда он пытался что-нибудь писать или читать. Закончив ремонт, очередной владелец квартиры спешно ее продавал, а вселившийся новичок тут же начинал ломать и перестраивать то, что нагородил предшественник.
Зиновий втыкал беруши в слуховые отверстия и слушал шумы внутри себя. Внутри шумело море, волны лизали шершавый песок и гоняли вдоль берега мокрую гальку.
Он никогда не покидал свой дом надолго. Он боялся больших расстояний. Боялся неба и никогда не летал. Не переносил гостиниц и общественных туалетов. Ненавидел прачечные. Он задыхался от ароматизаторов. Дома мог ходить в рваных футболках, но никогда не выходил на улицу в неотглаженной рубашке и нечищеных башмаках…
Во время последнего звонка она была той первоклассницей, которой доверили звонить в колокольчик, а он тем самым выпускником, который подхватил этот цветочек в белом фартуке и усадил к себе на плечи. Придерживал ее руками за ноги в ажурных гольфах. А потом? Он все вспоминал эти гольфы. Возвращался. Как бы случайно встречал во дворе, она сразу узнавала его и улыбалась. Как своему.
Бездонным августовским вечером Зина сидел на балконе с биноклем, выискивая объекты для наблюдения. Ой, не надо! Объект был один. Он смотрел только на ее окна. Эти воображаемые касания… озноб невозможного, нереального, несбыточного… Считается, если представляешь близость с кем-то слишком убедительно, ничего никогда в реальности не случится. Наверное, это так. Но у него случилось совсем по-другому. Ей было шестнадцать, когда она пришла к нему среди бела дна и сказала: раздевайся. Еще чего, сказал он, рановато тебе. Она рванула на нем рубашку: ты хочешь, чтоб я сделала это с кем-то другим? Мог ли он устоять.