Череда
Шрифт:
– Школьная привычка, – ответил завуч. – Да иногда, милая, лучше прийти на час раньше, чем на пять минут позже, даже на минутку.
– Ну, это если на поезд или на самолет, – сказала жена завуча.
– Даже и на свидание. Что было бы, если б я опоздал на то роковое свидание? Потерял бы тебя навсегда.
Завуч был веселый человек, в компании он всего много шутил и смеялся.
В это время в дверь опять позвонили. Людмила Макаровна подхватилась, чтоб идти открывать. За ней в прихожую вышел и Павел Иванович.
Теперь гости пошли один за другим, Людмила
Дочь, в коротеньком синем платье, похожем на распашонку, с высоко начесанными волосами, немного стыдливо отвечала на приветствия. Почти все гости, увидев дочку, хлопали в ладоши и говорили: «Господи, это Ирочка? Так выросла, а красивая какая, замуж скоро…»
Сначала эти восторги нравились Ирочке, а потом стали надоедать, все говорили одно и то же. Заходил новый гость, и она уже ждала: сейчас увидит ее и всплеснет руками, начнет говорить то же самое, что и все, – и не ошибалась.
Немного охладило ее праздничное настроение и то, что гости были один в одного старые, ровесники родителей, а такие гости, Ирочка знала уже из своего опыта, после двух-трех рюмок начнут говорить о своем, запоют песни и о ней забудут. Поэтому она тихонько обрадовалась, когда увидела, что Митя, ее двоюродный брат, художник, привел с собой друга. Друг был с коротенькой черной бородкой и не ровесник Ирочки, постарше, но Ирочка почувствовала, что с ним ей будет веселее.
Людмилу Макаровну незнакомый парень, непрошеный гость, не обрадовал, она подумала, что ее племянничек поступил не очень тактично – привел к ней неизвестно кого, – но ничем не показала своего неудовольствия, приветливо приняла парня, тем более что тот подал ей букет белых нарциссов и, знакомясь, поцелов руку.
– Меня зовут Олегом, – отрекомендовался парень.
Он был в толстом шерстяном свитере, в ботинках на резиновой подошве и среди гостей Людмилы Макаровны сразу выделился своей будничной одеждой.
В квартире теперь было полно людей, сидели, стояли, кто где мог, кто где нашел место, потому что почти всю гостиную занимал сервированный стол. Возле него стояла группка мужчин, о чем-то разговаривали, женщины собрались в спальне, осматривали там друг у друга платья, вели разговор о своем, женском.
Пора было садиться за стол, но ожидали декана с женой. Если б опоздал кто-либо другой, Людмила Макаровна не томила бы всех гостей, заставляя ждать одну пару, но это был декан, начальник ее мужа, и Людмила Макаровна не хотела начинать праздник без него. Она старалась занять гостей, подтолкнула Павла Ивановича, чтоб шел к мужчинам, а сама отправилась в спальню – с женщинами она справится.
Павел Иванович подошел к мужчинам, стоявшим кучкой возле стола. Здесь были заместитель декана, высокий, крепкий мужчина с широким добродушным лицом, рядом с заместителем
Был с ними и Ходасевич, но, кажется, немного в стороне и не принимал участия в общем разговоре.
Павел Иванович давно не видел Ходасевича, наверное, целый год, с прошлого дня рождения жены, и теперь заметил, что Ходасевич сдал, постарел, лоб высоко оголился, шея под воротником сорочки собралась в морщины. У Павла Ивановича появилось нечто похожее на жалость, сочувствие к Ходасевичу, он подошел к нему, взял под руку.
– Как жизнь, Степа? Давно тебя не видел, – сказал теплым голосом.
Ходасевич оглянулся, улыбнулся Павлу Ивановичу, улыбнулся, казалось, одними губами, глаза были не то грустные, не то усталые.
– Растут дети, – ответил Ходасевич.
Павла Ивановича эти слова будто кольнули. При слове «дети» он почему-то подумал не о дочери, а представил того – стриженого, с ухмылочкой. «Может, он что-нибудь знает», – с тревогой подумал Павел Иванович про Ходасевича. Ответил с деланным спокойствием:
– Да-а, растут.
– Мой старший на четвертом курсе институ. Младший школу кончает… А твоя – глянул сегодня – еле узнал, выросла за этот год, – сказал Ходасевич.
«Ничего он не знает, – разозлился сам на себя Павел Иванович. – На мне уже, как на том воре, шапка горит».
Он начал слушать, о чем беседовали мужчины, собравшись в кучу.
– Нет, вы не говорите, дача – это лекарство, – говорил заместитель декана. – Летом ведь в городе задохнуться можно, а там свежий воздух и, скажу вам, физический труд. Подолбишь лопатой землю – потом вола готов съесть. – Он стоял, немного расставив ноги, заложив руки за спину, как человек, который чувствует под собой твердую почву, который привык, чтоб слушали, когда он говорит.
– А мы в этом году четырнадцать ведер клубники собрали! И варили, и компоты делали, и так ели, – похвалился муж Веры Петровны.
– Так ведь говорят, что дачи будут скоро отнимать и новых больше строить не разрешат, – сказал завуч.
– Бросьте вы, – махнул в его сторону рукой заместитель декана. – Будут отнимать у тех, кто нажил не своим трудом, у спекулянтов, у воров будут отнимать, а у честных людей не отнимут.
– А ты себе дачу еще не построил? – спросил Павел Иванович Ходасевича, желая и его втянуть в разговор.
Ходасевич засмеялся.
– Мне не за что строить дачи… Да если б и было за что, не по мне это, – ответил он. Ходасевич помолчал, может, ожидая, что у него спросят, почему строить дачу не по нем, но у него никто не спросил, и он заговорил, немного со смехом, а немного и с раздражением: – Насмотрелся я на этих дачников, на этих огородников. Иной из них за машину навоза готов черту душу продать. А построить дачу? Тут ремонт в доме делаешь, и то проблема – где кран достать, где раковину? – а там… Без махинаций ведь не обойдешься.