Черемша
Шрифт:
— Не надо мне другой работы, — сухо сказала Фроська. — Подмогу пришлёте — и то хорошо.
Прораб посмотрел на неё исподлобья, осуждающе пожевал губами.
— Норовистая, как я погляжу… Ну смотри, дело твоё.
А наверху начиналась свара. Немец пальцем подцепил бетон из бетономешалки и свирепо тряс этим грязным пальцем перед носом Чижа. Оба перешли на крик: инженер ругался, мешал русские и немецкие слова, машинист крыл по-русски.
— Ну, сцепились! — рассмеялась Фроська.
— А ты не хихикай, — жёлчно сказал прораб. — Сейчас и тебе попадёт на всю железку.
—
— За брак. Бетон-то вы, оказывается, готовили нестандартный, цементу в нём мало, а песку больше нормы. Так что липовые вы стахановцы.
— Ишь чего выдумал! — разозлилась Фроська. — Стахановцы! Да я сама, что ли, напрашивалась? Это вон тот долгозубый придумал, он и талдычил, окаянный.
— Но-но! Ты как про начальство выражаешься? — прораб угрожающе пучил глаза, но Фроська-то хорошо видела и понимала, что брань в адрес немца-инженера втайне приятна ему.
Начальство уже с шумом спускалось вниз, на лесенке мельтешили отполированные краги. На вытянутой руке Крюгель держал большую щепку, которую выловил в бетоне. Этой щепкой, как шпагой, он поочерёдно стал тыкать прораба, машиниста, потом добрался и до Фроськи.
— Понимайт! Понимайт! — инженер в ярости топал ногами. — Дас ист гроссе дефект! Унмеглих! Дер тойфель вайе! Бирен зуппе, киршен зуппе! [7]
Дальше последовала серия отборных русских ругательств, потом смешанные русско-немецкие фразы, из которых следовало, что щепка в бетоне, как и любой другой посторонний предмет, есть преступное безобразие и безответственность. Потому что там, где щепка, там окажется пустота в теле плотины, именно там возможен разрыв, разлом и всяческое разрушение. Может быть, фрейлейн скажет, кто этот осёл и халтурщик, просмотревший щепку в замесе, и вообще понимает ли она что-нибудь в качестве бетона?
7
Это большой дефект! Невозможно! Чёрт знает что! Далее — идеоматические бытовые ругательства (нем.).
Фроська не любила крикливых, нервных людей. Крикливость ещё простительна бабам, но не мужикам, да ещё таким фасонистым — при галстуках и шляпах. Сама она придерживалась правила: не важно как сказать, важно — что сказать.
— Зачем кричать-то? — сказала она инженеру. — Меня сперва научить надо, потом спрашивать. Понимаешь: научить? Так что не шуми, побереги здоровье, ежели ты умный человек.
— Замолчайт! — истошно завопил Крюгель.
— Сам замолкни! — не выдержала Фроська. — Ишь разошёлся, тележкина твоя мать!
Крюгель так и замер с высоко поднятой злополучной щепкой. Выпучил в изумлении глаза.
— Доннер веттер! Такая прекрасная фрейлейн. И тоже матерился… О загадочная дикая страна! Я здесь бессилен как инженер.
Он сбил на затылок шляпу, повернулся и быстро зашагал прочь. Прораб Брюквин приотстал, погрозил кулаком Чижу и Фроське.
— Ну погодите, архаровцы! Я вам устрою весёлую жизнь!
Не успел он догнать инженера, как Фроська крикнула вслед, слепив ладони,
— Эй! А лопаты забыли! Лопаты!
И подняла, показала сломанные лопаты: дескать, ежели нужны — забирайте, а нет, то пускай остаются. Место не пролежат.
Крюгель заставил-таки толстяка-прораба вернуться за лопатами, а уж как он при этом упражнялся в красноречии, Фроська не слышала — Никита Чиж включил бетономешалку.
Во втором часу худенькая девчонка — дочка Никиты — принесла на работу обед: варёную картошку, — хлеб да бутылку квасу. Чиж разложил еду на газете, пригласил и Фроську. Та отказываться не стала — всё равно денег нет, в столовку не побежишь.
Машинист жевал хлеб, усмехался, думая о чём-то своём, щурил тронутые давней трахомой глаза.
— Промахнулись мы с замесами-то, — сказал он. — Я тебе говорил: считай тачки, Фроська. А ты, значит, того… Теперь начальство ругается. Вот как.
— А ништо! — Фроська махнула рукой. — Обойдётся. Бог не выдаст, свинья не съест.
Никита помолчал, налил в кружку квасу, выпил и удовлетворённо крякнул:
— Ладно, буду с тобой работать. Буду. Утром прораб говорит: даём тебе дуру — из тайги прибежала. Хочешь бери, хочешь нет. Я сказал: треба пробовать. Теперь беру.
— Ты один, поди, и работаешь?
— Нет! У меня два хлопца, тут: Ванька-белый, Ванька-чёрный. Третий день, паразиты, гуляют: на свадьбе самогонку пьют.
Фроська с аппетитом уплетала ещё тёплую картошку, запивая резким, душистым тминным квасом: за несколько суматошных суток она, пожалуй, впервые имела возможность поесть как следует. А то всё сухари да коржики.
— Хорошо ешь, — похвалил Никита. — Хорошая жинка будешь. У меня-то дружина плохо ела, болела, потом померла. Подруга была Оксаны. Она-то и уговорила нас сюда ехать.
— Царствие небесное, — сказала Фроська.
— Да вот так. Царство небесное… — вздохнул машинист, посмотрел на Фроську, усмехнулся. — Иди-ка ты ко мне в жинки, а? У меня машина швейная есть, дочка тебя строчить научит, помогать будет. Донька, будешь помогать новой-то матери?
Девочка вспыхнула, рассерженно отвернулась. Никита смеялся.
— Не хочет! Она против женитьбы. А молодые, говорит, совсем тебе не годятся. Женишься на молодой — гулять от тебя будет. Вот так.
Фроська тоже рассмеялась, потрепала девочку за кудельки-косички.
— Ишь разумница какая! Верно ведь говорит.
Остаток обеденного перерыва Фроська лежала в тенёчке на тёплых досках, смотрела на мерцающее рябью водохранилище и думала. Светлые были думы, вольные и лёгкие. Как ветерок, пахнущий льдом недальних горных вершин.
Мир казался добрым, бесконечным, заманчивым и зовущим. Он впустил её и, прежде чем распахнуться по-настоящему, пробует на разных оселках: выдержит ли она грядущее, осилит ли дальние дали, не споткнётся ли и не почнёт рыть землю перед носом, успокоившись поросячьей огородной судьбой? Или взлетит высоко, подъёмно, чтобы потом вовсю расправить сильные крылья. А для того разбег нужен тяжкий и долгий, по каменьям и колдобинам. Разбегайся, Фроська, не робей…