Черемша
Шрифт:
— Вы к Николаю Фомичу? Его нет дома.
— Извиняйте, — сказала Фроська. — Я по другой надобности.
— Ну что ж, проходите.
Фроська ступала напряжённо, боязно по половицам, чутко втягивая носом воздух, озираясь по стенам и деревянея спиной, будто приблудная кошка, которую случайно вбросили в чужой дом.
В горнице села на витой деревянный стул, ещё раз осторожно огляделась, удивляясь на себя: изба как изба, ничего особенного по сравнению с другими — ну, может, чистоты побольше да картины про заграничную жизнь имеются, а вот, поди ж ты, трепещет она отчего-то, осиновым листочком
— А я вас где-то видела, — сказала Клавдия Ивановна, остро блеснув стёклами очков.
— В школе, наверно, — кивнула Фроська. — Я в ликбез хожу.
— Так какое дело? Я вас слушаю.
Фроська тяжело вздохнула и вдруг поняла, что, пожалуй, не сможет начать разговор. Не умела она обижать людей, а ведь тут надо было обидеть, нанести удар, да ещё какой. Вот если бы её сперва обидели — она бы не уступила, отвечать, слава богу, может, спуску не даст. Нет злости на душе — в этом вся беда. Да и вряд ли сможет разозлить её эта тщедушная, некрасивая женщина с усталыми и печальными глазами.
Прямо в лоб лепить нельзя, подумала Фроська, ничего не получится, никакого толкорого разговора. Баба, видать, слезливая, примется реветь, и тогда говори до свидания.
— Слыхала я, что няньку ищете, — сказала Фроська. — Может, поговорим, поторгуемся?
Очки учительницы опять подозрительно блеснули. Она сухо поджала тонкие губы.
— Вы ошиблись. Ребёнок у нас, действительно, есть, но… Нянька тут не поможет.
— Ага, — сказала Фроська. — Понятно. Стало быть, сами управляетесь?
— Пока управляемся.
Надо было уходить. Однако уйти Фроська не могла — ноги не поднимали. Да и не затем она мучилась столькими бессонными ночами, чтобы прийти сюда, помямлить, а потом снова брести в полутьме по жизни, прятаться по-воровски по кустам да задворкам.
— А вы чего в ликбезе не преподаёте? Али некогда?
Клавдия Ивановна шагнула было в сторону кухни — что-то у неё там шипело, жарилось, — приостановилась, сияла очки, протирая их передником. Вот тут Фроська по-настоящему удивилась: у учительницы, оказывается, были очень красивые брови! Размашистые, пушистые, настоящие "соболиные". А она, дурёха, прячет их под чёрной стариковской оправой.
— В ликбезе я не работаю потому, что у меня особая учительская специальность. В старших классах я преподаю биологию и физиологию человека, так называется мой предмет.
— Ишь ты! — удивилась Фроська. — Сурьезная наука: всё, значит, про человека знаете? А вот хочу спросить в таком разе: любовь — это тоже та самая физиология? Или как?
— А вы что, влюблены? — вяло усмехнулась учительница, снова присаживаясь на стул напротив Фроськи. (Робкая какая, подумала Фроська, дома, на свою табуретку, и то садиться как следует стесняется. Прилепилась сбоку, ровно курица на насесте).
— Любовь у нас с одним человеком, — с гордостью сказала Фроська. — И очень даже большая любовь. Вот, как вы говорите, физиология человека.
Клавдия Ивановна откровенно и весело рассмеялась (а
— Я этого не говорила. Видите ли, любовь — это, скорее, психология человека. А если уж совсем точно: и то, и другое. И физиология, и психология.
— Занятно! — тоже улыбнулась Фроська. — Стало быть, прямо посерёдке находится? Тогда оно и понятно, отчего эта самая любовь запутанная, вроде чащоба таёжная. Шишек да синяков набьёшь, покудова разберёшься. Вы-то сами когда-нибудь любили?
Фроська напружинилась вся, подобралась — она почувствовала, что именно сейчас начинается её настоящая атака. Пусть-ка ответит, а после — разговор в открытую: чья любовь и чего стоит, кто кому перешёл дорогу и становится третьим лишним?
— Не знаю… Ведь настоящая любовь — это радость, которая достаётся далеко не каждому человеку, — она приподнялась, обеспокоенно оглянулась на кухню, заторопилась: — Извините, у меня там, кажется, горит! Подождите, я сейчас.
И побежала на кухню, оставив Фроську в совершенном недоумении: как понимать сказанное? Выходит, что она не любит мужа? Тогда всё проще, но и опять же — сложнее. Вот уж поистине бабья доля: разговоры про любовь вперемешку с пелёнками и борщами…
В этот момент стала медленно, неслышно приоткрываться дверь в соседнюю боковую комнату, и, пока она раскрылась, Фроська постепенно цепенела в тягостном предчувствии.
Дверь наконец распахнулась, и в комнату на маленькой инвалидной коляске въехала девочка: бросились в глаза её тонкие, высохшие ноги в белых чулках, безжизненно лежавшие на ступеньке коляски.
Фроська жадно вгляделась в недетски серьёзное лицо, и нарядная горница с цветными салфетками, книжной этажеркой и витыми стульями закачалась, поплыла куда-то. Она узнавала до боли знакомые родные черты: и этот нос с чуть заметной горбинкой, и смелый разлёт бровей, и вздёрнутую верхнюю губу — вылитый Колин портрет… Девочка виделась ей далёкой, отчужденнонечеткой сквозь пелену слёз, как через мокрое, захлёстанное дождём окно.
Близоруко щурясь, девочка с минуту разглядывала Фроську, потом, толкая руками резиновые ободья колёс, приблизилась, жёстко ткнулась коляской в ножку стула.
— Ты кто?
Голос прозвучал недружелюбно, в нём, как и в бесцеремонном толчке, Фроська уловила просьбу, даже требование: немедленно уйти! Детское сердце безошибочно чуткое, она знала это.
В самом деле, кто она, почему и зачем пришла? Ведь она не смогла бы ответить девочке на эти вопросы. С полной определённостью она сейчас знала только одно: третий лишний назван.
Фроська торопливо положила шоколадку на колени девочке, не сдерживая слёз, поцеловала её несколько раз и выбежала из комнаты.
Глава 29
Моторную лодку предстояло в спешке не просто загрузить центнером аммонала, но и надёжно, намертво закрепить все четыре ящика — Шилов опасался, что затопленная у бьефа лодка, идя ко дну, может перевернуться в воде. Она могла перевернуться под воздействием потока, который с силой всасывается в водоприёмник гидротуннеля (а именно там, у самой решётки водосбора, должен произойти взрыв — в наиболее уязвимом месте плотины).