Черепаха без панциря

Шилович Георгий Владимирович

– Говорю, ужинай! Отец поздно вернется. Ты уже будешь спать как пшеницу продавши.

"Почему пшеницу, а не что-нибудь другое, и почему продавши, а не, скажем, купивши?" - думает Казик и, как утопленник за соломинку, хватается за эти слова:

– Скажи, мама, а почему так говорят - "пшеницу продавши"?

Книгу Казик не откладывает в сторону, держит в руках открытой. Ему совсем не хочется спать.

– Долго ты еще будешь сидеть над книжкой? - заглядывает в комнату мама.

– Да я только картинки

разглядываю.

– Снова начинаешь свое?

– Ничего я не начинаю. А ты скажи, почему так говорят: "Спит как пшеницу продавши"? - не отстает Казик.

– Много будешь знать - борода вырастет.

– Как у нашего Агея Михайловича? - живо подхватывает Казик, сразу представив себе седоватую бородку учителя математики.

Какое-то время мать смотрит на сына молча, с едва заметной улыбкой на губах. Потом, разогнувшись, резко стряхивает с рук мыльную пену и вздыхает:

– Совсем заморочил мне голову. И в кого ты такой настырный?

Это Казик пропускает мимо ушей: все знают, в особенности мама, что он вылитый отец. Казик хочет затянуть разговор и вслух рассуждает:

– Борода у Агея Михайловича - ты же сама видела - седая.

– Вот сейчас ты у меня получишь! Будет тебе и борода, и пшеница в придачу! - сердится мама. - Разве можно так говорить про учителя? Сейчас же марш за водой, и чтобы я ничего подобного больше не слышала. Понял?

Казик не перечит, потому что хорошо знает: вся его дипломатия ему же боком и вылезет. Никакие уловки не помогут. Он быстро подхватывает пустые ведра, стоящие возле корыта, и пулей выскакивает за двери.

– Только смотри мне там, не задерживайся! - крикнула вдогонку мама.

На крыльце Казик приостановился. Несколько раз вздохнул полной грудью. После домашней духоты вечерняя прохлада особенно приятно ласкала лицо и шею.

Поблизости никого не было. Вдруг с той стороны улицы, где тесно сгрудились старые деревянные до мишки, долетел веселый мальчишеский гомон. Казик прислушался и по раскатистому "р-р" узнал голос Веньки.

– Впер-ред! - орал тот. - Впер-ред! За мной!

– Ура-а! - удаляясь, слышалось в переулке.

"Наверно, в войну играют, - с завистью подумал Казик. - А может, к Жминде за яблоками собираются?"

Он медленно пошел к водоразборной колонке. Уж если не везет, так не везет! Бросить бы эти ведра да рвануть вслед за ребятами! Но нельзя... А если по правде, то даже и не хочется, чтобы кто-нибудь заметил, особенно этот счастливчик Венька Кривой Зуб. Еще насмехаться начнет...

"И к Шурке не забежал, как обещал, - вспомнил Казик. - Он же наверняка над моими пленками сидит, проявляет".

Как-то незаметно Казик снова вернулся в мыслях к разговору с мамой. "Ну что я такого плохого сказал про Агея Михайловича? Чего она рассердилась? Про пшеницу - не спрашивай, про бороду - не говори... Спать ложись рано. Просто труба! А если подумать: действительно, почему растет

борода? Не потому же, что человек много знает. Это мама пошутила. Когда-нибудь и у меня вырастет. Вот если б столько знать, сколько Агей Михайлович. - И Казик снова вспомнил про обещание учителя показать вычислительную машину, которой пользовались еще в древности. - Интересно, где Агей Михайлович возьмет ее? В музее или где-нибудь в другом месте? И можно ли этой машиной подсчитать, скажем, сколько капель воды в обыкновенном ведре?.."

Казик замедлил шаги. Взгляд его остановился на бочке, мокшей под водостоком соседнего дома. "А сколько капель в бочке? - подумал он. Машина, видать, быстро бы подсчитала..."

Вероятно, Казик дошел бы в своих рассуждениях и до цистерны и этак, перескакивая с одного на другое, добрался бы и до озера, а потом - до моря или даже до океана. Только в этот момент голос мамы вернул мальчика к действительности:

– Ка-зик! Где ты там запропастился? Казик, слышишь?

Казик тут же спохватился: и без вычислительной машины можно было убедиться, что в ведрах, которые он держал за дужки в одной руке, не было ни капли.

– Иду-у, мама! - закричал он и сломя голову помчался вдоль забора к колонке, громко стуча каблуками по дощатому тротуару. - Я ми-гом!

Больше в тот вечер Казик не хитрил и не надоедал маме. Не расспрашивал у нее ни о пшенице, ни о бороде.

"Зачем? Только сам себе навредишь", - думал он за ужином, старательно намазывая маслом ломоть хлеба. Знал, что мама все равно не уступит, настоит на своем и он ляжет спать ровно в девять.

Он с аппетитом уплетал хлеб с молоком и прикидывал: "Сейчас поужинаю и лягу. Но спать не буду. Дождусь папу..."

– О чем это ты мечтаешь? - спросила мама, внимательно глядя на Казика.

– Я? - прикинулся удивленным Казик и помотал головой: - Ни о чем...

Он допил молоко и поставил стакан на стол. Его удивление было столь естественным и достоверным, что мама сразу же смягчилась, смотрела на него уже не так строго.

Примирительно сказала:

– Наливай еще! Устал, вижу, набегался за день...

– Нет, достаточно. Спасибо.

– Тогда убери со стола, сынок. И ложись.

Казику показалось, что пузатый будильник на этажерке затикал звонче, словно поддразнивая его. Усы-стрелочки сошлись на "любимой" цифре.

Казик убрал со стола, умылся и подошел к дивану. Прежде чем раздеться, он на минуту остановился перед зеркалом. Для чего-то пощупал чуть оттопыренное холодноватое ухо и кончик носа, на котором кое-где виднелись золотистые веснушки. Потом несколько раз провел расческой по своему непослушному чубу. Погладил ладонью подбородок. Точь-в-точь как это делал папа, собираясь бриться. Кожа была гладкая и мягкая, словно бархат.

– Так-так-так, - исследовал Казик свой подбородок с ямочкой посередке. - Ни волоска!