Через край

Анджеевский Ежи

Дело было так: однажды утром я крутился по квартире, вытирая пыль, так как моя домработница не очень-то радела о чистоте, а я придаю этому огромное значение; так вот, я пытался навести надлежащий порядок, окно в моем кабинете было распахнуто настежь, и вдруг я увидел, что во дворе появился ОН. С портфелем под мышкой, в старых джинсах, зато в новой желтой рубашке, которой я еще не видел, он шел прямо ко мне, вышагивал своей мерзкой, бандитской походочкой, и я от ужаса застыл посреди комнаты. Но это длилось лишь долю секунды, уже в следующий миг инстинкт самосохранения

выгнал меня из поля его зрения. Я сбежал в ванную. «Беги, человече, — уговаривал я себя, сидя на краю ванны, — спасайся, уезжай куда-нибудь на время, запри наглухо квартиру, не обрекай себя на гибель, не дай засранцу помыкать тобой, вырвись из тенет». Так рассуждал я. Вода из крана капала, я подкрутил кран, она все равно капала. Руки у меня вспотели, я хотел вымыть их, но оказалось, я так крепко закрутил кран, что открыть было невозможно. Я не стал мучиться и снова присел. И тут мне впервые пригодился мой обостренный слух. В квартире кто-то был. Кто-то! Я сразу догадался — кто. Паршивец тихонько рыскал по моей квартире, а я все слышал, и как еще слышал. В окно влез, свинья. И тут что-то во мне перевернулось, я вышел навстречу опасности.

Он ничуть не удивился моему неожиданному появлению. Даже не вздрогнул, ни тени смущения я не заметил на его лице, зато каким взглядом он обдал меня! Нет, в нем не было ни гнева, ни обиды, ничего подобного, только холод и отчужденность.

Я сразу обрушился на него:

— Что ты тут делаешь? Кто тебе разрешил войти?

— Где она? — спросил он.

Я тем же тоном:

— Постыдился бы, такой большой парень и лезешь через окно в чужую квартиру. Какой позор! Сейчас же убирайся, быстро!

Он на это ноль внимания.

— Вы все наврали, — сказал он чуть охрипшим голосом. — Нет у вас никакой райской птицы, все это враки.

— Убирайся, слышишь?

— Я ребятам все рассказал, что вы говорили, они поверили. Теперь скажу, что вы наврали, что все это липа.

Я понял: силой, криками, пустыми угрозами я ничего не добьюсь. Перешел на спокойный тон:

— Погоди, Михал, поговорим серьезно, ты ведь разумный парень.

— Вы все наврали.

— Не наврал, только…

— У вас никогда не было райской птицы?

— Нет.

— И вы ее не видели?

— На картинке.

— Правда, что у нее головка черно-бело-золотая?

— Не помню, возможно. Послушай…

— И что хвост у нее большой, как веер, это тоже враки?

— Нет, это правда.

— Откуда вы знаете?

— Я же сказал тебе, что видел на картинке.

— И тишина ей необходима?

— Послушай, Михал, я должен все тебе объяснить.

— Ладно, ладно, будьте спокойны, я все объясню ребятам, расскажу, что вы наврали. Я им пообещал, что посмотрю на райскую птицу, теперь скажу, что ее нет, что вы все наврали.

Милостивый Боже, с каким наслаждением свернул бы я шею этому засранцу! Все внутри меня разрывалось и вопило — избить его, исколотить, да так, чтобы корчился, стонал, скулил, чтобы от страха и боли в штаны наложил, а я бы все бил, бил, бил. Я высокий,

сильный мужчина, я быстро бы справился с этим щенком, что бы он ни вытворял, пусть бы даже кусался и брыкался. К счастью, я вовремя опомнился. По сию пору дрожь меня пробирает, как подумаю, чем это могло кончиться. Паршивец поднял бы крик, люди бы сбежались, лучше не думать об этом.

Подавив ярость, я спокойно проговорил:

— Можешь им сказать.

— И скажу. Та площадка, на которой мы теперь играем, никуда не годится. Вот ребята устроят вам представление. Вы, кажется, не любите шума?

— Не люблю.

— Вот-вот. Ребята зададут вам перца. Может, и до драки дело дойдет.

Но я уже овладел собой. Положил на стол пыльную тряпку, которую по рассеянности все еще держал в руках.

— До драки, говоришь? Что делать, как-нибудь переживу. Но если бы ты был разумным…

— То мог бы сторговать себе райскую птицу?

Я пожал плечами.

— Вижу, с тобой говорить бесполезно.

— Почему же? Говорите.

— Какой толк? Ступай, можешь сказать своим дружкам, что райской птицы нет. Ну, давай иди, нам не о чем больше говорить.

— А что вы хотели сказать?

— Ничего.

Он сощурил глаза.

— Ничего?

— Теперь уж ничего.

Взгляд его стал вдруг настороженным, на миг в нем вспыхнул блеск, характерный для притаившегося зверя, но он сразу опустил глаза к своим кедам.

— Ладно, — сказал он, — тогда пойду. Ребята, наверное, больше не захотят играть на той площадке.

Присев на край стола, я ему на это:

— Возможно. Меня не очень волнует, чего хотят и чего не хотят твои дружки. Но если бы ты все же был разумным парнем…

— То что?

— То держал бы язык за зубами.

Он стоял с опущенной головой, разглядывая свои кеды.

— Вы хотите, чтобы я тоже врал?

— Я ничего не хочу. Это ты должен хотеть.

С минуту царила тишина. Вдруг он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Сколько дадите?

Мне стало муторно, я не выношу хамства. Снова все внутри завопило: исхлестать, набить наглую морду.

— Кажется, ты меня не совсем правильно понял, — сказал я мягко. — Ты, вероятно, немного разочарован. Если так, я бы хотел доставить тебе небольшое удовольствие. Марки собираешь?

— Нет.

— Жаль. У меня много писем с заграничными марками. Ну, шоколад наверняка любишь?

— Нет.

— Не любишь? Странно, мальчишки в твоем возрасте обычно обожают шоколад.

— Я нет.

— А что ты любишь?

— Какое вам до этого дело?

Мне стало еще муторней.

— Да, действительно, по правде говоря, это не моя забота…

— Так к чему же разговоры?

— Ну, чтобы доставить тебе маленькое удовольствие…

Он прервал меня на полуслове:

— Пять сотен дадите?

Меня как громом сразило. Ох, бить, бить, драть, лупить изо всех сил и более того.

— Сколько?

— Пять.

— Боже милостивый, на что мальчишке в твоем возрасте такие деньги? Подумай сам.