Через сто лет
Шрифт:
Правда, никто не живет пока, своих, постоянных людей у нас нет, только приезжие, командировочные, но они тут тоже пока не живут, предпочитают в капсулах по месту работы.
Мы с Костроминой и контрабасом немного постояли, любуясь на все эти белоснежные просторы. Немного поспорили, в каком доме остановится эта Света, после чего Костромина выбрала один сбоку, почти над самым каналом, и сказала, что уверена на сто процентов и даже больше. Остановились возле него.
– Тут все, что надо человеку. – Костромина указала пальцем. – Балкон есть, крыльцо есть…
– А зачем крыльцо? –
– А ты что думал? – усмехнулась Костромина. – Раньше все предусмотрено было, чтобы ничто от чувств не отвлекало. Вот взять балкон – это важнейший в любви предмет. Во-первых, с помощью балкона люди очень часто знакомились.
– Роняли типа? Как Сиракузовы?
– Болван. – Костромина собрала волосы в жгут, выжала. – Никто ни на кого балкона не ронял, все цивилизованно происходило. Кавалер проходил под балконом дамы и забрасывал на него шляпу. Если дама планировала ответить на ухаживания кавалера, она шляпу оставляла, если нет, выкидывала обратно, предварительно в нее презрительно плюнув. Во-вторых, на балконе красавица дожидалась своего принца, а он… – Костромина постучала по контрабасу. – Он, соответственно, ей серенады пропевал. Вон, погляди, балкон не просто пришпилен, а образует собой как бы нишу. В этой нише звуки концентрируются, так что даже негромкий шепот слышно. Балкон выступал как резонатор чувств, разве не ясно?
– Яснее не бывает, – ответил я.
– В-третьих, если суженого убивали на войне или на дуэли, или если он от тифа умирал, ну, или там волки съели, безутешная девица бросалась с балкона в пучину.
На всякий случай я еще раз оглядел улицу. Подходящих пучин поблизости не наблюдалось, я хотел на этот факт указать, но Костромина продолжала архитектурную лекцию:
– Крыльцо для организации чувств было не менее важно. И тут тоже все понятно любому. Вот вспомни строки: «И сдохнуть, как собака, перед крыльцом любимой…»
– В каком смысле? – не понял я.
– В самом непосредственном, – безапелляционно ответила Костромина. – Когда влюбленный юноша получал от своей избранницы решительный отказ с плевком в шляпе, он приходил к крыльцу ее дома и пронзал кинжалом сердце прямо на ступенях, под балконом любимой. Для этого даже специальные широкие ступени делали, чтобы юноши в канаву не сразу скатывались, а еще некоторое время лежали, демонстрируя всем свою любовь до гроба. Для гроба, кстати, были специальные скамьи предусмотрены. Но это уже в парке, тут парка нет.
Я оглядел дом. Скамеек не видно, а ступени были вполне себе узкие, да и крутые. Я с сомнением покачал головой, пронзенное тело тут ни разу не удержится, скатится вниз, к дренажным канавкам.
– Не беспокойся, Поленов, тебе себя пронзать не придется, – сказала Костромина. – Это же только люди… А ты пронзай себя, не пронзай…
– Да не, если надо, то я, конечно, готов, просто ступени тут… – я кивнул. – Если пронзиться, то вряд ли получится прилично упасть…
– Повторяю: тебе не придется никуда падать, – оборвала Костромина. – Да даже если ты пронзишься копьем, все равно ничего путного не получится. И вообще, мы не о том говорим, ты, как всегда, меня в сторону от мыслей увел…
Костромина потерла лоб, осторожно,
– Крыльцо – важная штука в жизни. А вон еще посмотри, решетка для плюща.
Я поглядел. Решетка действительно имелась, возле стены, поднималась до второго этажа, правда, пока без плюща.
– Чрезвычайно важная деталь, – сообщила Костромина. – Решетка-то. По ней юноши взлетали к подругам на крылах любви. Впрочем, тебе не придется этого делать, ты и так запрыгнешь. Таким образом, этот дом – самый подходящий. Не сомневаюсь, что Света выберет его. Можешь начинать.
– Что начинать? – как всегда, не понял я.
– Серенаду. Уже забыл?
Костромина постучала по контрабасу.
– Нет. Я… Просто… Что под дождем-то торчать? Иди домой. У тебя там ведь Кузя.
Не хотел петь при ней. Наверняка ведь смеяться станет.
Но Костромина сказала, что хочет проконтролировать меня до конца, у нее нет никакой уверенности в том, что я немедленно не сбегу, не проявлю малодушие и не буду вести себя как дурак. А насчет Кузи я могу не беспокоиться, им вместе с правами выдали автокормушку. Конечно, она не забыла оставить Кузе провиант, а если бы случилось невероятное и она бы покормить собаку забыла, то автокормилка выдала бы животному причитающийся ему провиант ровно по времени.
Я пожал плечами, снял с головы футляр, достал контрабас. Контрабас еще сильнее пах мышами, мне этот запах показался каким-то домашним и спокойным. Даже дождь перестал мешать, мне неожиданно захотелось оказаться вот в таком белом мраморном домике с крыльцом и балконом, пусть дождь по крыше, пусть гроза… А я бы огонь развел, дрова бы ароматные кинул в камин, кофе сварил, сидел бы перед огнем. И пусть бы море еще плескалось, такие волны, чтобы от самых сильных вздрагивали стекла. И дымом бы пахло, сапоги возле огня сушились…
Что-то меня к морю тянет. Странно. Никогда и близко не был, а тянет. Может, голос предков? Прапрадедушка был капитаном, ходил вокруг мира на белом корабле с парусами…
Шаги. Со стороны Кирпичного переулка. Кто-то поднимался на Соленый холм со стороны города. Тяжело поднимался. Явно с грузом.
– Так… – недовольно протянула Костромина. – Этого нам только не хватало… Ты погляди, Поленов, до чего эти идиоты додумались своим бесполезным мозгом!
Я поглядел. По Кирпичному переулку поднимался вупер. С чем-то тяжелым и круглым за спиной. Я не разглядел, что, а Кострома сразу же увидела, а может, угадала.
– Это Беловоблов, – сказала она. – Так-так-так…
Прикусила губу.
Я пригляделся и обнаружил, что это действительно Беловоблов. С барабаном на сросшейся шее. С барабаном за сутулой спиной. Еще с какой-то явно музыкальной техникой по бокам. Беловоблов тоже нас заметил, но приближаться не перестал.
– Мерзавец, – сказала Костромина. – Я так и знала. Поленов, скажи ему, что он негодяй. Иди-иди, только барабаны не сломай, они нам могут пригодиться.
Я испытал к.б. сильный прилив ярости и двинулся к сопернику. Мы встретились в центре улицы, под дождем, под пасмурным небом, на самой верхушке города, недалеко от крыльца и балкона, и я сказал: