Черника
Шрифт:
В заморном лесу черники тьма и гоноболи.
Они шли по чернике. Муж широко разводил ветки, стараясь отпустить их так, чтобы они хлестанули жену по глазам.
– Ты чего хочешь?
– говорил он.
– Убить меня хочешь?
– Убить, - сказала она.
Он повернулся
– По какому праву? Нет у тебя правов человека судить.
– Другого кого - нету!
– крикнула она.
– А тебя есть.
– Она навела на него наган.
– Стерва!
– закричал он.
– Дай хоть черники поесть!
Она ждала - он собирал чернику горстями и запихивал ее в рот. И лицо и руки у него стали синими, губы черными, только в глазах не было цвета.
– Пусти, Клавдя. Я уйду. Скроюсь я. Клавдя, кровь течет, ослаб я... Он уже машинально и без разбора сгребал чернику с кустов и запихивал ее в рот вместе с листьями.
Черника в сыром лесу была серой. И зелень черничная была серой. И сам лес был серым.
– Как же быть, Клавдя?
– спросил он ее.
– Что же будет-то, Клавдя?
Наверно, от этого вопроса, который она должна была бы задать ему, а не он ей, наверно, от крови, серым пятном расплывшейся по его гимнастерке, обрушилась на нее вся осознанная вмиг тяжесть и вся ответственность дальнейшей ее судьбы. Наган щелкнул сухо, будто подломился уже надтреснутый и уже подгнивший сук.
– Слабая я...
– сказала Клавдя пустым голосом.
– Слабая...
Она подошла к бочагу, где мокрым бревном лежала саженная щука. Клавдя смотрела в щучьи глаза, и ее клонило вперед -
– Слабая я, - прошептала она еще раз вдруг окровавившимися губами.
Щука, шевельнув хвостом, подплыла ближе. Морда ее оказалась у самых Клавдиных ног. Клавдя вскрикнула и попятилась в естественном страхе. Наган вывалился из ее ослабевших пальцев и круто пошел тонуть, вильнув возле щучьего носа.
Щука хвостом ударила, и больше не было звуков.
...Лес забагрянился, потом почернел - ночь упала, будто закрылись перед Клавдией все двери. Она толкалась в стволы деревьев, оступалась и падала, и не было лесу конца.
Когда утро наползло на нее, когда солнце осветило ее глаза, Клавдя увидела себя стоящей на развилке дорог неподалеку от своей деревни. Четыре красноармейца, усталые и небритые, маскировали ольховыми ветками небольшую пушку. Клавдя глядела на них и не двигалась с места, пока один, молодой, почти мальчик, не подошел к ней и не сказал:
– В деревню ступайте. Этой ночью мы немца из деревни выбили. Теперь не опасно...
Клавдя почувствовала, что в руке она что-то держит. Посмотрела черника, набранная в косынку. Когда набрала и зачем?
– Черника, - сказала она солдату.
– Поешь... Муж мой тоже на фронте воюет.
Солдат улыбнулся ей, утвердительно кивнул: мол, конечно, а как же. Эта его уверенность высветлила Клавдю изнутри, она представила мужа идущим по дороге войны - удаляясь, он не уменьшался, а как бы вырастал до размеров великого.
– Для сына, - сказала она.
– Для моего Пашки.