Черные доски
Шрифт:
В разговорах о «Письмах из Русского музея» (я имею в виду печатные разговоры) наиболее явственно слышались два упрека. Первый. Три москвича в «Вечерней Москве» обиделись за Москву, за то, что я отдал предпочтение Ленинграду за его большую архитектурную цельность.
Как известно, обсуждались в свое время два проекта реконструкции Москвы как столицы Советского государства и в связи с требованиями времени: реконструировать ее, сохраняя в целости бесценные архитектурные сокровища, которые она накопила веками, включать их, «вписывать» в новый город или же их убрать.
Не будем сейчас вникать почему, но был принят второй проект, и я лично считаю это ошибкой с непоправимыми и горькими последствиями. Разумеется, можно и возразиить мне, что я не прав.
Второй упрек касается передвижников. Да разве можно усомниться в благородстве их стремлений, в величии цели?! Нести искусство в народ, в широкие массы, будить в народе самосознание, отдать себя целиком служению народу…
Однако можно ли, анализируя искусство живописи, говоря о путях его развития, пройти мимо того, что невольно (чтобы стать понятнее широким массам) некоторые художники ставили на первое место в живописном произведении его литературную сторону.
Кроме того, я не люблю жанровую живопись. Ну что я с этим могу поделать? Толстой не любил Шекспира. Толстой!!! От Шекспира
Многие из писем, полученные автором, толкали его на продолжение «Писем из Русского музея» и «Черных досок», как несколько ранее толкали на продолжение «Владимирских проселков». В самом деле – соблазн велик. Русский музей, а есть еще Третьяковская галерея, остаются «неохваченными» прекрасные художники и целые периоды отечественной живописи. Но не в этом же дело. Продолжать книгу, которая уже состоялась, дело, на мой взгляд, бесполезное и даже вредное. Получается не новая книга, но старой книги становится в два раза больше. А зачем?
Дело не в том, что письма – из Русского музея. Просто накапливается ряд мыслей, чувств, представлений, нужно их высказать, использовав как повод (или как литературный прием) Русский музей. С таким же успехом эти «письма» могли быть написаны из другого музея, из другого города. Но я рад, конечно, что у меня получилось именно так, а не иначе.
Время идет вперед. Меняется человек, меняется и действительность. Меняются взаимоотношения между ними. Фотографии (равно, как и живописные портреты) говорят о вчерашнем дне. Но поэтому-то их и хранят. А соблазн вторгаться сегодня в то, что было написано вчера, всегда можно удовлетворить, написав к новому изданию книги такое вот послесловие.