Черные кувшинки
Шрифт:
— Черт, — пробормотал Серенак. — Это что еще за хрень?
Мысли путались у него в голове. Но Бенавидиш еще не закончил.
— Это не последний сюрприз, патрон, — сказал он. — Мы получили анализ образцов крови, оставленной на ящике. Сомнений нет: кровь не принадлежит ни Жерому Морвалю, ни Жаку Дюпену. Эксперты еще работают…
Серенак встал и пошатнулся.
— Ты что, хочешь сказать, что было еще одно убийство?
— Не знаю, патрон. Если честно, я вообще перестал соображать что к чему.
Лоренс Серенак
— Хорошо, хорошо. Я все понял, Сильвио. У меня нет другого выхода, кроме как отпустить Жака Дюпена. Судебный следователь снимет с меня башку. Хотя мы продержали его в камере меньше пяти часов…
— Лучше так, чем допустить ошибку.
— Да нет же, Сильвио! Я знаю, о чем ты думаешь. Что я поддался эмоциям. Устроил театральное задержание на Астрагальской тропе. А теперь, и нескольких часов не прошло — все доказательства рассеялись как дым. И мы вынуждены его освободить. Но, видишь ли, я по-прежнему убежден, что Жак Дюпен виновен!
Сильвио Бенавидиш промолчал. Он уже понял, что оспаривать интуицию патрона бессмысленно. Бенавидиш снова, в который уже раз, вернулся мыслями к своей трехколонной таблице, бережно хранимой в кармане. Что делать, если данные из разных колонок вступают друг с другом в неразрешимые противоречия? Как объяснить весь этот бред? Здесь нет и не может быть простого ответа. Чем дольше длилось расследование, тем сильнее крепло убеждение Сильвио, что кто-то играет ими, дергает их за ниточки, вынуждает двигаться в ошибочном направлении, одновременно с полной безнаказанностью осуществляя свой тщательно продуманный план.
— Войдите.
Лоренс Серенак поднял глаза. Странно, кого это принесло в столь поздний час? Он был уверен, что остался в комиссариате один. Дверь в кабинет он не запирал. На пороге стоял Сильвио. Глаза его светились нездоровым блеском. Не только от усталости…
— Сильвио, ты что, еще не ушел?
Серенак бросил взгляд на часы.
— Уже седьмой час! Черт, ты должен быть в больнице! Держать Беатрис за руку! А еще лучше — лечь спать!
— Патрон, я догадался.
— О чем?
Серенаку почудилось, что даже персонажи висящих на стенах картин уставились на Бенавидиша с изумлением — Арлекин Сезанна, рыжеволосая красотка Тулуз-Лотрека…
— Я догадался, патрон. Господи Иисусе, я догадался.
59
Солнце скрылось за последней шеренгой тополей. Наступающие сумерки подавали художникам знак, что пора складывать мольберт, брать его под мышку и отправляться домой. Поль шел по мосту, глядя на Фанетту. Она исступленно работала кистью, словно от того, успеет ли она в последних отблесках света закончить картину, зависела вся ее дальнейшая жизнь.
— Так и знал, что ты тут…
Фанетта кивнула ему, не выпуская кисти из рук.
— Можно посмотреть?
— Давай.
Поль приблизился к мольберту. Он ступал так осторожно, как будто боялся своим слишком резким движением разрушить композицию картины. В голове у него роилась тысяча вопросов, которые ему не терпелось задать Фанетте.
Фанетта словно прочитала его мысли.
— Знаю, Поль, знаю, в ручье нет кувшинок. Но мне на это плевать. Кувшинки я уже написала, еще тогда, в саду Моне. Куда хуже с водой. Пруд не подходит, он стоячий. А мне нужна живая вода. Мне надо найти правильную точку схода. У меня вода должна танцевать…
Поль смотрел на картину завороженным взглядом.
— Как это у тебя получается, Фанетта? Твоя картина дышит. Так и кажется, что листья шевелятся на ветру. Даже не верится, что это просто нарисовано на холсте…
«Обожаю, когда Поль меня хвалит».
— Да я тут ни при чем. Как говорил Моне, это не я, это мой глаз. Я просто воспроизвожу на холсте то, что вижу…
— Ты просто гениа…
— Молчи, дурила! Между прочим, в моем возрасте Клод Моне уже был известным в Гавре художником. Он рисовал карикатуры на жителей города. К тому же мне не хватает… Вот, посмотри на этот тополь. Знаешь, о чем Моне однажды попросил одного крестьянина?
— О чем?
— Как-то зимой он начал писать одно дерево, старый дуб. Потом забросил, но через три месяца решил довести дело до конца. Пришел на то же место и обнаружил, что дуб весь покрылся листвой. Тогда он заплатил крестьянину, на земле которого рос дуб, чтобы тот оборвал с него листья, все до единого.
— Сказки!
— Не-а. Два человека целый день обрывали с дуба листву. А Моне написал жене, что гордится тем, что в разгар мая написал зимний пейзаж!
Поль смотрел на трепещущие на ветру листья тополя.
— Я сделаю для тебя то же самое, Фанетта. Если тебе понадобится, я изменю цвет деревьев.
Знаю, Поль, знаю.
Фанетта работала еще несколько минут. Поль молча стоял у нее за спиной. Наконец девочка опустила кисть.
— Все, хватит. Завтра допишу. Надеюсь…
Поль подошел к берегу и уставился на струящуюся возле ног воду.
— Про Джеймса так ничего и не слышно?
Фанетта вздрогнула. «Наверное, — подумал Поль, — пока она писала, мысли о Джеймсе отступили куда-то далеко, а вот теперь нахлынули на нее с новой силой». Он обругал себя за то, что задал этот вопрос.
— Нет, — тихо сказала Фанетта. — Такое впечатление, что Джеймса никогда не существовало. Мне иногда кажется, Поль, что я схожу с ума. Даже Винсент говорит, что не помнит никакого Джеймса. А ведь он его видел. Он за нами подглядывал. Не могло же мне все это присниться!