Черные лебеди
Шрифт:
Подойдя к нему ближе, она слегка кивнула и хотела пройти мимо, но он остановил ее:
– Здравствуй, Виолетта. Хочу поздравить тебя с новой ролью.
Он прекрасно знал, что это никакая не новая роль и что Виолетта просто заменяет Ольгу в одном-двух спектаклях, но, очевидно, стремился показать, что ценит ее успехи.
– Я очень рад. Ты заслужила эту роль.
Он не уточнил, чем она ее заслужила – талантом или трудом, но, по-видимому, имел в виду второе. Она пробормотала что-то в знак благодарности и уже готова была идти дальше, но его великодушный и фальшиво-юбилейный тон обозлил ее, и она
– Зачем ты мне об этом говоришь?
– Понимаешь… – Он запнулся, подыскивая слова. – Расстались мы с тобой как-то нескладно… не как следует… не попрощавшись… И ты, может, считаешь, что я круглый дурак и такой тупой, что не способен тебя понять…
Он ее понимал, хотя, естественно, по-своему. Ему, наверное, так же, как и Мими, казалось, что она, одинокая и несчастная, карабкается по этому проклятому обрыву к недостижимому. Такая же безумная, как и великое множество других, карабкающихся к недостижимому.
– Я не говорила, что ты не понимаешь меня… – вяло сказала она. – Мы все в чем-то понимаем друг друга… и в чем-то не понимаем… такая уж у нас у всех судьба.
Они немного помолчали, и он произнес уже другим тоном:
– Я приду вечером… И буду болеть за тебя…
Она пошла к городскому саду. День был все такой же серый, но где-то высоко в облачном небе появилось светлое пятнышко. Это солнце пробивалось сквозь тучи. Такое унылое и немощное солнце. Как сочувствие Пламена.
В этот воскресный обеденный час и в эту хмурую погоду в городском саду не было ни души. Мокрая аллея терялась в густоте черных деревьев. Серое и черное. Не говоря уж о сырости и холоде.
«Накиньте что-нибудь на плечи. Здесь прохладно».
Она брела по аллее, стараясь не думать о Пламене и вернуться к мыслям о спектакле. Вот уже два дня, как она жила своей ролью, насколько можно жить ролью, когда все вокруг словно сговорились тебя от нее отвлекать. Она должна преобразиться в коварную искусительницу. Она и коварство… Она и искушение… И чем больше она вживалась в эту роль, тем отчетливее сознавала, что приспосабливает ее к себе, вместо того чтобы войти в нее. Черный лебедь превращался из символа зла в символ несчастья… Черный лебедь… эта роль самая трудная на сцене, потому что она самая трудная в жизни.
Черный лебедь… Родиться на этот свет только для того, чтобы стать отражением звезды второй величины, которая будет затмевать тебя, пока ты не угаснешь.
Но вот приходит время и Черного лебедя, хотя всего на одно па-де-де в третьем действии. И он раскроется и предстанет во всей своей красоте, и Белый лебедь побледнеет перед ним и превратится в бледного лебедя…
«Не делай ничего, только чтобы утереть кому-то нос, – вспомнила она. – Делай это, потому что это хорошо».
Увлеченная своими мыслями, она невольно ускорила шаг. Куда ты спешишь?
Могла бы и не торопиться, ведь тебе все равно некуда идти. Она хотела сесть на скамейку, но скамейка еще не высохла после вчерашнего дождя. Здесь, в гуще деревьев, было почти темно, лишь одинокий косой луч проникал между ветвей, словно не для того, чтобы осветить сад, а чтобы показать, как он мрачен.
Солнце выглядывало из-за туч. Она сделала еще несколько шагов и вышла на площадку с качелями и каруселями. Отыскала одну уже сухую скамейку и присела.
Посреди
Вот два существа, умеющие радоваться тому, чем пренебрегли другие. Легче всего быть довольной, если ты беззаботна. Но ты никогда не была беззаботной. Самое верное средство – быть невзыскательной. Но ты никогда не была невзыскательной. Ты хотела только одного, но жаждала его всей душой и не отказалась от этого, даже когда увидела, что ничего не добьешься. С этаким упрямством будь счастлива, если можешь.
Посидев немного, она встала и пошла обратно. Аллеи были все так же пусты. Сырость и запах гниющих листьев. Летом тут полно народу, а сейчас весь сад – твой. То, чем другие пренебрегают, всегда в избытке. Может, в этом и есть рецепт того, как быть довольной жизнью? Привыкни к тому, чего не едят другие, и будешь всегда сыта. Радуйся одиночеству. Вкушай с удовольствием неприятности. И смотри на разочарования как на экзерсис для нервов.
Она пришла домой вовремя, то есть когда гнев Мими поутих.
– Я эту паршивку аж дома разыскала… Надо же встать в воскресенье ни свет ни заря, чтобы вывернуть пробки! Вам что, говорю, платят за то, что вы людям гадости делаете? Я, говорит, выполняю свой долг, а вы свой выполняйте. Вы должны предупреждать, говорю, я на вас жаловаться буду. А она: сколько раз мне вас предупреждать! «Сколько раз» – представляешь! Один раз всего заявилась, и уже «сколько раз». Я швырнула ей деньги на стол, но такой скандал закатила…
Лампочка в нише над шкафом горела – результат скандала был налицо. Шторы были отодвинуты. От этого стало еще виднее, какой у них в комнате разгром. На Мими нечего надеяться, она так и будет жить в грязи, даже не подумает убираться.
Сквозь прозрачный тюль зеленой занавески нетрудно было заметить двух соседок в доме напротив, наблюдающих за тем, что творится на белом свете, и особенно за зеленой занавеской, скрывающей не иначе как содом и гоморру.
– Если б у этих сорок вместо глаз было по сверлу, наше окно давно бы превратилось в решето, – пробормотала Мими.
Она встала с кушетки и направилась к нише.
– А ты куда это бегала с утра пораньше? Полежи немножко, отдохни, у тебя вечером спектакль.
Виолетта, не отвечая, постелила одеяло, закуталась в шаль и улеглась на кровати.
– Хочешь кофе?
– Нет, не хочу. Я уже пила.
– С кем?
– С педагогшей.
– С этой змеей? Господи, Фиалка, тебя в гадюшник посади, ты все равно будешь довольна.
Мими принялась варить кофе, а Виолетта, прикрыв глаза, постаралась расслабиться. И, похоже, расслабилась больше, чем нужно, потому что, когда она проснулась, в комнате было темно, и Виолетта с ужасом подумала, что опоздала на спектакль. Но часы показывали только пять, просто Мими задернула шторы и, в свою очередь, заснула.