Черные тузы
Шрифт:
– Правда, я сейчас немного не в форме, – Куницын выставил вперед забинтованные руки. – Но ведь вкус напитков не портится от того, что у мужчины не хватает нескольких пальцев.
– Пальцы – это не существенно.
Марина снова повернулась к шкафу и стала перебирать барахло на полке. Она выбрала из стопки две кофточки и розовую шелковую блузку, положила их на кровать.
– И я говорю – не существенно, – снова обрадовался Куницын. Он на минуту задумался, что существенно для мужчины, а что не существенно, но не стал вслух излагать свои мысли на эту тему.
– Вот, пожалуй, и все, –
– Так я могу надеяться?
Куницыну, как прежде случалось в минуты душевного волнения, мучительно захотелось пососать указательный палец правой руки, но он вспомнил, что как раз этого пальца у него больше нет. Он, пятясь задом, отошел в сторону, уступая Марине дорогу. Да, это не просто девочка на разок. Лучше вариант, куда лучше. Такие глазищи.
– Часиков в семь можно вас ждать?
– Лучше половина восьмого.
– Может, машину за вами вечерком прислать? – Куницын шел за Мариной, сохраняя близкую дистанцию. – Я могу договориться насчет машины.
– Я за рулем, – Марина открыла входную дверь, перешагнула порог.
– Подождите секундочку.
Куницын резко развернулся, сбегал в комнату и вернулся с визитной карточкой, на которой был указан номер его мобильного телефона. Держа карточку двумя пальцами левой руки, он протянул её Марине.
– Вот, в случае чего позвоните. Я буду ждать.
– Я постараюсь, я очень постараюсь. – Марина спустилась с крыльца и зашагала к калитке.
– А я очень буду ждать, – крикнул Куницын и тут вспомнил о бумажном свертке, оставленном на кровати. – Марина, вы забыли свой бумажный пакет.
Марина потянула кольцо калитки на себя, обернулась.
– Этот пакет Лена вам передала. Даже не знаю, что в нем.
– Буду вас ждать вечером, – крикнул Куницын.
Калитка захлопнулась. За глухим забором послышался удаляющийся шум автомобильного двигателя. Постояв на крыльце пару минут, Куницын вернулся в дом, побродил по большой комнате, убрал с каминной полки мозолившую глаза фотографию Лены. Как придет тетя Клава, нужно попросить её изобразить на ужин что-нибудь съедобное, что-нибудь эдакое, картофельную запеканку тетка пусть своему мужу готовит, колхознику. Неплохо бы рыбу в сметане запечь. В холодильнике есть хорошие маслины, свежие помидоры, огурцы, зелень. Овощи должны лежать на отдельном большомм блюде. Обстоятельно обдумывая меню сегодняшнего ужина, Куницын перешел в спальню, взял с кровати бумажный сверток и вернулся с ним в гостиную.
Поставив пакет на журнальный столик, он разрезал веревку серебреным ножичком, развернул оберточную бумагу. Коробка из-под торта или пирожных. Надо же, какая забота со стороны бывшей супруги. Видимо, Ленка поняла, что Куницыну не сладко приходится, решила подсластить горькую пилю его одиночества. Куницын большими пальцами снял с коробки картонную крышку с нарисованной на ней сосновой веткой. Под крышкой он увидел две светосигнальные батареи, соединенные друг с другом и опутанные тонкими проводами, медную пластину, серый пластилин взрывчатки.
Ударник взрывного устройства, присоединенный к крышке тонкой пружинкой, упал на запальный капсюль. Электрическая
Он даже не услышал взрыва. Горячая обжигающая волна оторвала Куницына от пола. Вспыхнула рубашка на груди, вспыхнули волосы. Неведомая могучая сила взрыва подняла его вверх, перевернула в воздухе, выбросила через окно. Разбив спиной толстые двойные стекла, Куницын протаранил своим телом глухой забор, выломал несколько досок, вылетел на дорогу и шлепнулся в черную лужу.
Куницын умер, так и не увидев, как полыхает его зимняя дача, как горят и взрываются сложенные на веранде мешки с известью, как сбегаются поглазеть на пожар окрестные жители.
Глава двадцать шестая
С раннего утра ещё ни свет, ни заря Росляков ждал возле станции метро, когда на своих «Жигулях» его подберет фотокорреспондент газеты Леня Малыш, чтобы вместе ехать на редакционное задание. Накануне редактор отдела Крошкин вызвал Рослякова и не сильно, но с чувством похлопав по плечу, усадил напротив себя и сообщил, что главный дает их отделу хороший шанс отличиться.
– Ну, мы с главным долго думали, какой репортаж сделать в праздничный номер за восьмое марта, – Крошкин, видимо, испытывая прилив энергии после недавнего общения с главным, вскочил с кресла и прошелся по кабинету. – Интервью со всей этой шоблой, как говорит главный, со всеми этими певицами и певцами – это очень буднично. Любой журнал открой или газету, хоть нашу, хоть не нашу – везде найдешь одни и те же морды.
В доказательство своих слов Крошкин взял со стола номер центральной газеты и, перевернув пару страниц, продемонстрировал Рослякову крупную фотографию известной эстрадной певицы. Подержав газету перед носом Рослякова, Крошкин скатал её в трубочку и гневно бросил в корзину.
– Я же говорю, одни и те же рожи, надоевшие всем.
Крошкин снова прошелся по комнате, балуясь собственным подтяжками. Он натягивал резинки и одновременно отпускал их. Звук получался смачный, будто от увесистой пощечины.
– И что они могут рассказать? Ясное дело, правды о своих дурных болезнях и всяком таком они рассказывать не станут. Поэтому все подряд врут безбожно, как они гастролировали в Америке и какой там имели шумный успех. Осточертели эти эстрадные знаменитости, от их дремучего кретинизма умных людей тошнит. Главное, эти недоумки всерьез балдеют от собственного величия, а мы, журналисты, помогаем им получать кайф.
Последние фразы Крошкин произнес горячо, с чувством, видимо, повторяя недавно услышанные слова главного редактора и подражая ему в интонациях.
– Мы с редактором решили, что известные политики тоже не подходят, – продолжал Крошкин. – Во-первых, женщин-политиков у нас нет. Только эта, как там её, ну все по телеку её показывают. Но она не политик и не женщина, если разобраться. Какой-то гермафродит в юбке, недоразумение природы. А репортаж должен быть именно о женщине и написан для женщин. Праздничный репортаж, все-таки восьмое марта.