Черный цветок
Шрифт:
— Погоди. Ну посмотри поближе-то! — Есеня и вправду чуть не расплакался.
Жидята вздохнул, и пожалел его: взял кинжал в руки и тронул лезвие пальцем. Он послушал, как звенит металл, попробовал его согнуть, погладил пальцами, словно слепой, пытающийся определить, что за предмет перед ним. Лицо его постепенно стало меняться — от равнодушия к изумлению, а потом — возмущению, и Жидята прошипел:
— Ты… ты, сучонок косорукий! Ты понимаешь, какую отливку ты испортил? Где ты ее взял? Ты представляешь, каких
Есеня кивнул.
— И что? Ты до сих пор жив? Где ты ее взял, отвечай!
— Я… — промямлил Есеня, — сам сделал…
— Как это?
— Ну, сам сварил.
— С Мудрословом, что ли? Не думал, что Мудрослов когда-нибудь найдет… Всю жизнь ищет…
— Не, я без Мудрослова, один…
Лицо Жидяты вдруг окаменело. Он посмотрел на нож, на Есеню, снова на нож, и на всякий случай спросил:
— А ты мне не врешь?
— У меня еще одна есть, — Есеня полез за пазуху и выудил кусок металла.
Жидята ухватился за нее, как неделю назад горшечница вцепилась в золотой, который ей протянул Есеня. Даже ногти побелели.
— Пошли, — коротко велел он, и быстрым шагом направился внутрь лавки.
Он смотрел на отливку через толстое стекло, сделал срез и осторожно протравил его кислотой, он гладил ее и любовался ею, и Есеня, глядя на него, мог только глупо улыбаться. Жидята не улыбался. Наоборот, с каждой секундой лицо его становилось все мрачней.
— Сядь, — он указал пальцем на стул и тяжело вздохнул.
— Чего? — не понял Есеня и сел.
— Мальчик. Никогда никому не показывай этой отливки, слышишь? А лучше всего — переплавь ее в сковороду.
— Почему? — Есене снова захотелось расплакаться.
— Потому что. Если бы руки твои росли не из задницы, ты бы сделал клинок, за который любой из благородных отвалил бы тебе десяток золотых, и был бы очень доволен сделкой. Такой булат привозили когда-то из дальних стран, и никто — никто! — не смог изготовить такого же. Теперь и из дальних стран его не привозят — говорят, рецепт утерян навсегда.
— Так я могу стать богатым?
— Нет. Погоди. Дослушай. Обладатели таких клинков вешают их на стены и оставляют рядом собак, чтобы никому не пришло в голову их украсть. Никакие драгоценные камни не могут сравниться с этими клинками. Не потому что они дороги, а потому что они — редкость, иметь которую почетно, понимаешь?
Есеня кивнул.
— Но это не главное, хотя никто бы не позволил тебе наводнить базар таким булатом. Скажи мне, сколько времени тебе понадобилось, чтобы добиться такого? Сколько отливок ты испортил, прежде чем у тебя получилось?
— Много… — Есеня пожал плечами.
— Я понимаю, что много. Сколько? Сто? Тысяча?
— Да не, штук пятнадцать, наверное…
— Что?
— Ну да, сначала чугун получался,
— Мальчик, — Жидята закрыл лицо руками, — это… Уходи от меня, слышишь? Я знать тебя не хочу, понял?
— Чего?
— Убирайся! — Жидята встал и затопал ногами, — убирайся прочь! Я не хочу этого видеть, я не хочу этого знать! Убирайся! Твой отец… не говори ему об этом, не показывай отливку никому, может быть тогда…
На глазах лавочника блеснули слезы.
— Жидята, я ничего не понял.
— Они уничтожат тебя! Они отберут у тебя… Как отобрали у твоего отца. Как у всех отбирают, даже малости отбирают, а такой талант… Они уничтожат тебя! Я не могу этого видеть! Я не желаю этого знать! Иди, гуляй, пей — только никогда больше не вари булата!
— Знаешь что? — Есеня посмотрел на лавочника с жалостью, — ты, наверно, сумасшедший.
Он вышел из оружейной лавки уверенный в том, что надо потренироваться ковать булат, чтобы выходило не хуже, чем у отца.
Звягу и Сухана он встретил на краю рыбного ряда — они надеялись продать живых раков. Шансов у них не было никаких — рядом стоял торговец с кипящим котлом, и продавал раков вареных. Их изредка покупали. Живые раки не интересовали никого.
— О! Балуй! Ты здесь откуда? Мы думали, тебя стражники забрали. Или батя так прибил, что ты без сознания валяешься.
— Не, дело одно было. Че вы тут стоите? Пока этот своих раков не продаст, он у вас ничего не купит. А это — до вечера. Пошли в пивную, продадим хозяину — он возьмет по медяку за пяток.
— Дешево. Вон, этот по медяку за штуку продает, — пожал плечами Звяга.
— Котел раздобудь, дров купи, и продавай. По медяку.
— Правда, Звяга, надоело уже тут стоять, — согласился с Есеней Сухан, — раки на солнце передохнут.
Они побросали раков обратно в ведро, и направились к пивной. Как вдруг Есеня услышал:
— Ой, лишенько-о-о-о! Ой, детушки мои, детушки-и-и-и! Ой, украли, украли, все украли!
— Погодите-ка, — сказал он ребятам и протолкнулся в сторону, откуда раздавался крик.
— Все, все до медяшечки последней! Целый месяц работы! Чем я буду детушек теперь кормить! Мало того, что я вдова горемычная, и за мужика и за бабу в семье…
Худенькая горшечница ломала руки, сидя на земле, и показывала прохожим обрезанный ремешок от кошелька. Есеня тряхнул головой — не сошел ли он с ума? Но в прошлый раз они встретили горемычную горшечницу у мясного ряда, а теперь она валялась в пыли у хлебного.
— Целый месяц! Целый месяц, — захлебывалась она, — завтра за молоко надо деньги отдавать, шестеро детей у меня! Шестеро, и все есть просят! И мужика нету-у-у…