Черный цветок
Шрифт:
На шум скоро прибежала мама, и, как всегда, не посмела приблизиться — когда-то, когда Есеня был еще маленьким, отец оттолкнул ее в сторону, и она сломала ключицу. Теперь она сама боялась попасть мужу под горячую руку.
— Жмур, не надо так, не надо! — кричала мама, — Ты глаз ему выхлестнешь! Ты убьешь ребенка!
— Убью, точно убью когда-нибудь, — приговаривал отец.
— Пожалуйста, Жмур, перестань! Хватит, я прошу тебя, хватит!
— Мало! Сколько не бью — все мало! Сволочь. Паршивец.
Есеня закусил губу — лучше бы мама не приходила, отец от ее
— Жмур, хватит! — мама расплакалась, — я умоляю, не надо больше, Жмур!
— Я его научу, поганца!
Предательские слезы комом встали в горле — Есеня больше не мог терпеть. Он выдохнул и задержал дыхание, чтобы не вскрикнуть, но не мог не вздрагивать от каждого удара, все тесней прижимаясь к стене. Его затошнило, и поплыла голова, когда отец отбросил вожжи в сторону и, оттолкнув маму, вышел вон, шепча под нос ругательства.
— Есенюшка, — мама склонилась над ним и осторожно тронула его за плечо пальцем. От ее легкого прикосновения по телу пробежала дрожь, — сынок, ты живой?
— Живой, живой… — проворчал Есеня, с трудом освободив закушенную губу.
— Сыночка, что ж ты опять наделал-то?
— Ничего. Золотой потерял, — Есеня не решался поднять голову и очень хотел перестать дрожать.
— Как? — тупо спросила мама и убрала руку.
— А вот так, — от злости ему захотелось рассмеяться — деньги она, похоже, жалела сильней, чем сына.
— Как же так… Целый золотой?
— Не, половинку тока, — Есеня усмехнулся и пошевелился — ух, как это было больно!
Отец прошелся по двору туда-обратно — его тяжелые шаги и ругательства слышались и в конюшне. Видно, что-то пришло ему в голову, потому что он быстро вернулся, отпихнул в сторону мать и ухватил Есеню за шиворот. Признаться, Есеня испугался чуть не до слез — вдруг отцу захочется всыпать ему еще немного? Но отец поднял его на ноги и потащил во двор, к калитке.
— Убирайся с глаз моих! Ищи деньги где хочешь! И пока не найдешь, не смей возвращаться!
Он распахнул калитку и швырнул Есеню вперед, к ногам Сухана и Звяги, которые и вправду никуда не ушли — то ли подслушивали, то ли надеялись на пиво. Есеня проехался носом по твердой пыльной дороге, а оба товарища дружно расхохотались. Да, что и говорить — выход получился блистательный. Калитка захлопнулась, Есеня вдохнул пыль, с трудом поднял голову и хохотнул, надеясь встать на ноги так, чтобы ребята не заметили, как ему больно шевелиться. Надо сказать, удалось ему это блестяще. Он залез в потайной карман, своими руками пришитый к штанам, негнущимися дрожащими пальцами вынул звонкие монетки и подкинул их на ладони.
— Ну че? По пиву? — улыбнулся он, довольный собой, — надеюсь, вы ждали меня не слишком долго?
— Ну ты даешь, Балуй! — Сухан хлопнул его по плечу, так что Есеня скривился, — я думал — все, отлеживаться будешь до утра, и никакого пива нам не светит.
— Ерунда! — презрительно ответил Есеня, —
— Отпускать? — рассмеялся Звяга, — мне показалось, тебя вышвырнули из дома!
— Ну да. А какая разница? — спросил Есеня и захохотал, глядя на непонимающую рожу Звяги.
В кабаке сидели долго, обычно Есеня успевал найти себе приключение до наступления темноты. А любил он подраться и потискать пухлых девок. Сегодня же драться ему что-то не хотелось, а девки шарахались от его окровавленной рубахи и распухших посиневших пальцев. Нет, конечно, вечер зря не прошел — сама по себе возможность сидеть за кружками пива так долго и гордо демонстрировать остатки мелочи, зажатой в кулаке, уже чего-то стоила. За их столом сидели взрослые мужики сомнительной наружности, которые достаточно выпили для того, чтобы не пренебрегать обществом мальчишек.
— И вот представь себе, — говорил Есене один из них — заросший кучерявой бородой и пыльными густыми волосами, — представь. Забирают Тугожира в тюрьму. Не за что почти, со стражником он подрался у ворот, тот с него хотел денег взять за проход. Так вот, забирают его в тюрьму, через десять дней он выходит, и что бы ты думал? Если это Тугожир, то я — Благородный Огнезар! Он какой-то стал… ну, помешанный вроде. Работать, говорит, буду! За всю жизнь и дня не работал, с вольными людьми с двенадцати лет якшался, и тут — на тебе! Веселый раньше был, а теперь — серьезный такой. Нанялся в подмастерья к плотникам, бревна распускать. Я его спрашиваю: что с тобой там сделали, Тугожир? Он отвечает: тебе этого не понять, я счастливым человеком стал. Женюсь, говорит, деток заведу.
Есеня откровенно скучал. Всем известно, что преступников выпускают из тюрьмы ущербными, дядька просто не местный и никогда об этом не слышал. Или не встречался с такими… ущербными. Все их разговоры про счастье — чушь и вранье. Никто никогда не видел, как они улыбаются, а тем более — смеются. Мало кто знал, что происходит за стенами тюрьмы на самом деле, и чего только об этом не рассказывали. А ущербных в городе было навалом, например, сосед Есени, гончар. С ними люди общаться не любили, испытывая к ущербным нечто вроде смеси жалости и отвращения, как к калекам. Ни один отец не отдал бы дочь замуж за ущербного, и невест они себе искали далеко от города.
— Слышь, мужик, — Есеня не знал, как избавиться от навязчивого рассказчика, — мне отлить надо. Погоди немного, а?
— Нет, это ты погоди. Дай рассказать!
— Серьезно надо, — Есеня поднялся, — да я вернусь!
— Ну, давай быстро — туда и обратно!
Есеня выскользнул во двор — погода испортилась, накрапывал мелкий дождь, и на улице почти стемнело. Он был достаточно пьян, чтобы не думать о том, куда пойдет ночевать — домой он, очевидно, не собирался. Дождь немного его отрезвил — не спать же на улице? Есеня обошел кабак сбоку и хотел пристроиться к забору, как вдруг из сумерек навстречу ему шагнул человек. Он был одет в широкий черный плащ с опущенным на лицо капюшоном.