Черный цветок
Шрифт:
— Иди прочь отсюда, еще стошнит прямо здесь.
— Не, — попробовал оправдаться Есеня, — я могу. Скажи, что надо, я могу…
— Иди, не путайся под ногами.
— Мне воды принеси, Жмуренок, — попросил Щерба, до которого не дошла очередь — он сидел, прислонившись к стволу дерева спиной, с перетянутым веревкой бедром, и тоже был бледным, и на лбу у него выступил пот.
Есеня, подхватив кружку, метнулся к бочке и через секунду вернулся с водой.
— Щерба, может, тебе еще чего надо? Может, я тебя перевяжу?
Щерба хохотнул, залпом выпил всю воду
— Еще принеси. Перевяжет он… Может, и зашьешь?
Есеня опустил глаза и увидел широкую рану выше колена, с вывернутым наружу неестественно красным мясом, и запекшуюся бурую кровь вокруг.
— Да не смотри, не смотри… Сморкач, — Щерба потрепал его по волосам, — воды неси, пить хочу, много крови вылилось.
В двух шагах, под навесом, Полоз и Ворошила начали зашивать рану на груди Браги, и тот стонал, жмурил глаза и кусал губы — двое разбойников придерживали ему руки, а еще один сидел на его коленях.
— Ничего, Брага, — приговаривал Полоз, — жив будешь, поверху прошло. Кровь остановим только…
Есеня тоже зажмурился и закусил губу, слушая стоны Браги, и Щерба подтолкнул его вперед:
— Да не смотри ты! Потом привыкнешь. Все поначалу так, а потом привыкают. Воду неси и иди отсюда.
Есеня сбегал к бочке еще раз, отдал Щербе кружку, и отошел в сторону, зажимая уши — ему казалось, что это его тело протыкают иглами и ему стягивают края воспаленной раны.
— Ну что, Воробушек? — его обняла за плечи Загорка, — что ж ты так дрожишь-то?
— Ничего я не дрожу, — Есеня вырвался у нее из рук.
— Бледный-то какой. Страшно в первый раз?
— Ничего не страшно! — выкрикнул Есеня и вернулся к Щербе.
Костер развели, как только закончили возиться с ранеными — все были мокрыми после переправы через ручей, и никто не успел переодеться. Щерба в шалаш не пошел, остался со всеми, сел к дереву. Ворошила посматривал на него, но Щерба только махал рукой.
— Ну что, ребята… — начал Полоз, когда все развесили мокрую одежду по кустам около огня, — надо снимать лагерь. Неделю ждем, пока раненые чуть оклемаются, и будем уходить.
— Что случилось-то? — спросил Хлыст.
— Жмуренка они ищут, что… Весь лес перевернут.
Есеня вытаращился на Полоза — так это все из-за него? Это все случилось из-за него? И Забой погиб из-за него? Забой был добрым, он Есеню еще в первый день принял, и жалел его Есеня до слез. Но Полоз продолжил так, как будто Есени рядом и не было:
— Загорка рассказала: на все заставы команда дана брать вольных людей живыми, выпытывать, где лагеря стоят. В деревнях стража. Они поняли, что Жмуренок к вольным людям ушел, но не знают — к кому. Говорю же — пока не найдут, перевернут весь лес. В деревни хода нет — не знаешь, где нарвешься.
— А жрать мы что будем? — угрюмо спросил Рубец.
— За неделю надо успеть собрать, — пожал плечами Полоз.
— Раненых понесем, и весь запас на зиму, что ли? По лесу? Дожди идут, через неделю по колено воды будет.
— У тебя есть другое предложение?
— Да. Сидеть тихо и не высовываться. Уйти
— Нет, рискованно. Жидята знает, где мы, Загорка знает. Далеко не пойдем, день пути — не больше, верст тридцать. Если все сразу не унесем — вернемся.
Есеня сидел ни жив, ни мертв. Все из-за него! Раненых тридцать верст по лесу нести… И ведь никто не предложил отдать его страже, им это и в голову не пришло! И никто не спросил, почему его ищут, как будто им это было совершенно безразлично!
— Ты че скуксился, сморкач? — спросил Щерба.
— Да нет… — Есеня пожал плечами, — я — ничего…
— Да не боись ты. Мы страже ни своих, ни чужих не выдаем.
— Я не боюсь, — тихо ответил Есеня.
За ужином, в полной тишине, помянули Забоя крепким, горьким рябиновым вином. Есеня, который знал его всего четыре дня, не мог понять, почему все вокруг так спокойны — только мама Гожа смахнула слезу, да и то постаралась сделать это незаметно. Ведь они много лет прожили вместе!
— Послушай, Щерба, — решился спросить Есеня, — тебе что, Забоя совсем не жалко?
— Что б ты понимал, щенок, — скрипнул зубами разбойник и посмотрел так, что Есене расхотелось его о чем-то спрашивать.
Каждый день разбойники уходили из лагеря утром, а к ужину приносили мешки с мукой, крупой, сахаром. Есеня слушал их рассказы — обычно они старались достать денег, их не так тяжело носить с собой, теперь же грабили крестьян, которые везли в город собранный урожай. На четвертый день в лагере прибавилось раненых — Хлысту проткнули бедро вилами, а Ворошила так крепко получил по голове дубиной, что на следующее утро не смог подняться. В тот же день умер разбойник, раненый в живот.
Есеня просил Полоза взять его с собой, но тот отмахивался, и каждый раз, молниеносно выхватив нож и прижав его к животу Есени, смеялся и говорил:
— Ты убит, Жмуренок. Иди, учись.
И Есеня учился. В лагере всегда оставался кто-нибудь из разбойников, и в учителях недостатка не было. Обращались они с ним довольно жестко, но Есеня вскоре понял, что очень быстро приобретает острую реакцию, и боль уже не пугает его — он учится принимать удар с наименьшими потерями. Да и падал он теперь совсем не так, как в начале — мягко и без синяков.
По вечерам, в шалаше, он все так же тосковал, но к тоске примешалась обида и чувство вины — зачем Избор дал ему этот медальон? Все бы оставалось по-старому, никто бы не погиб, и не был ранен, Есеня жил бы дома — весело и счастливо. Ведь, как ни крути, а жизнь его несчастной называть не стоило.
Но долго пребывать в тоске Есеня не умел — душа требовала развлечений. Как-то утром, когда весь лагерь собирался купаться, ему в голову пришла презабавная мысль. Он спрятался в кустах, дождался, когда разбойники залезут в ручей, а потом осторожно подплыл к ним под водой, и ухватил одного из них за щиколотку. Тот дернул ногой, отпрянул назад, а Есеня успел, пока не кончилось дыхание, схватить за ноги еще одного, а потом благополучно вынырнул у противоположного берега.