Чёрный диггер
Шрифт:
— Дорогие товарищи! — обращение старорежимное, но все ещё наиболее приемлемое для большинства наших сограждан. — Ради бога, извините, что я обращаюсь к вам с подобной просьбой, но мы с женой попали в безвыходное положение. Дело в том, что здесь, в этом городе, служит наш сын. Он сейчас в госпитале. На учениях произошёл несчастный случай, пострадало четыре человека, в том числе и он. Мы с женой приехали к нему, а здесь у неё случился инфаркт.
Она лежит в реанимации уже третий день. За то, что её там содержат, нужно платить тридцать два доллара в сутки. Деньги, что мы взяли с собой, уже закончились. Я позвонил коллегам в
Высокий старик с пышной гривой седых волос, рассыпавшихся по воротнику длинного чёрного пальто, двигался по проходу между рядами кресел в зале ожидания номер два Центрального железнодорожного вокзала. В одной руке он держал шляпу с широкими полями, перевёрнутую вниз тульёй, а другой крепко сжимал потёртый кожаный портфель и массивную трость тёмного дерева. Произнося последнюю фразу, он подумал, не пустить ли при этом слезу. Нет, не стоит.
Получится чересчур наигранно. Достаточно, что глаза увлажнились и блестят. Вот так. И смотреть в лица сидящих, ловить взгляд. Главное — это перехватить взгляд. А там уже мимикой, скорбным движением бровей, неуловимой игрой мышц остановить, приковать к себе, не дать равнодушно отвести глаза в сторону.
Адрес, конечно же, никто не оставлял. Давали деньги, отмахивались: «Что вы, что вы! Мы тоже люди. Неужели не понимаем?» Старик сдержанно благодарил, слегка наклоняя голову. В конце ряда он ещё раз поблагодарил всех и отбыл, медленно, не торопясь, покачивая портфелем и опираясь на трость.
По дороге к другому концу зала старик прикинул в уме выручку. Чуть больше полсотни. Не много и не мало. Обычный средний улов. Летом, конечно, получается больше. Вокзал забит отъезжающими. Самое урожайное время — это пора отпусков.
Но и сейчас на жизнь вполне хватало.
Повторив в противоположном углу ту же процедуру, он покончил с первым этапом своей сегодняшней работы.
Все три зала ожидания на его вокзале были пройдены. Теперь можно привести себя в порядок и снять лёгкую щетину на щеках. К следующему выходу ему следовало быть в новом образе, к тому же не мешало позавтракать, ну и, конечно, слегка передохнуть. К примеру, старик очень любил кормить белок в привокзальном парке. В таком возрасте свежий воздух, знаете ли…
Поэтому сейчас он направился назад, в северное крыло здания, где находились так называемые «мужские комнаты».
Народ вяло передвигался по залам в поисках скудных вокзальных развлечений, помогающих хоть как-то скоротать время. Большинство глазели на витрины киосков с дешёвым ширпотребом, ничего не покупая. Другие вяло листали книги на прилавке, за которым сидела девушка с воспалёнными, красными от бессонницы глазами. Третьи проводили время с большей пользой для себя, разместившись у стоек многочисленных буфетных точек, разбросанных по всему вокзалу.
Возле одного из таких буфетов старик заметил щуплого паренька, восторженно глядевшего на витринную стойку. Паренька звали Шурик. Просто
Шурику было семнадцать лет. И он был рыжим. Светло-рыжим, с конопушками, рассыпанными по всему лицу, и небесно-голубыми, почти прозрачными глазами. Его взгляд, обычно направленный внутрь себя, оживал, когда Шурик видел симпатичного ему человека, а такими для него были почти все, кого он встречал. Старику казалось, что внутри у Шурика находится лампочка. И эта лампочка загоралась, наполняя его своим светом. Иногда у старика даже возникало ощущение, что он чувствует волны тепла, исходившие от этого мальчика. За последние годы ему не раз встречались всевозможные экстрасенсы, целители и мессии. Старик был уверен, что Шурик — один из них. Только он был настоящим, в отличие от многих других.
И ещё Шурик был слаборазвитым. Не дебилом, как любят выражаться некоторые, а именно отстающим в развитии. Он плохо читал, а считал, как уже говорилось, ещё хуже. Но кто сказал, что хорошие люди — это только те, кто шибко умные?
Кто были его родители — неизвестно. Отец, возможно, присутствовал лишь при зачатии, а мать, как говорили некоторые, оставила его в Доме малютки сразу же после родов. Поэтому все, что помнил Шурик, — это областной интернат, откуда его по достижении соответствующего возраста выпихнули со справкой. С тех пор Шурик и жил под железнодорожным мостом сразу за вокзалом.
Шурик считался «помойным». Из тех, что работают по мусорным бакам. Это низшая категория вокзальной братвы, и остальные относились к ним с высокомерным пренебрежением. Шурику перепадало не меньше других, но старик никогда не видел его озлобленным или сердитым.
Сейчас он был одет во всегдашние, ужасно старые светлые джинсы и синюю ветровку с жёлтой улыбающейся рожицей «Приятного вам дня!» на спине. Эта рожица удивительно подходила Шурику, она отражала обычное состояние его души. Несмотря на специфику его занятий, одежда у Шурика всегда была чистой. Каждый день он стирал её в речке, возле которой находилось его жильё. Для этих целей он всегда был в поисках мыла. Вокзальные «туалетные дамы» его знали и иногда оставляли ему крохотные обмылки. Один раз старик даже видел, как, конфузливо улыбаясь, Шурик покупал в киоске кусок невесть откуда взявшегося там хозяйственного мыла.
Поступок немыслимый для представителей их круга. Выбрасывать деньги на мыло у «помойных» считалось глупостью. Но Шурик был очень чистоплотным.
Старик свернул к нему и, подойдя сзади, тронул набалдашником трости плечо.
— Здравствуйте, Шурик, — сказал он.
Тот обернулся, и его лицо осветилось. Глаза стали ещё прозрачнее, хотя, казалось, дальше и так некуда. А конопушки выступили на лице подобно маленьким звёздочкам. Право же, с Шуриком стоило общаться, только чтобы увидеть это.