Черный колдун
Шрифт:
— Тах, лови. — Оттар сорвал с плеча предмет, напоминающий арбалет, и бросил его на телегу. Тах взревел от восторга и клещом вцепился в оружие. Раздался треск, никогда не слышанный Кеннетом ранее, и два гуяра вылетели из седел раньше, чем осознали собственную смерть.
— Гони, Кеннет! — крикнула Сигрид. — Гони!
Они все-таки добрались до Расвальгского брода и, поднимая тучи брызг, свалились в воду. Там, на противоположном берегу, было спасение, а за спиной разворачивалась страшная бойня. Наверное, поэтому Сигрид смотрела не вперед, а назад, где оставались истекающее кровью королевство и два ее сына,
В свое спасение Рагнвальд уже не верил. Здесь у Расвальгского брода, остался последний клочок земли, которую оставил ему в наследство отец, король Гарольд. Рагнвальд не сумел сберечь свою землю, но у него еще оставалась возможность умереть на ней, дорого продав свою жизнь. Он оглянулся — телеги, в которых находились все, кто был ему дорог, медленно катились к спасительной реке. С десяток гуяров кружили вокруг обоза, как коршуны близ добычи, а Рагнвальд ничем не мог помочь своим.
— Отранский! — крикнул вдруг Арвид Гоголандский. Благородный Гаук не оставил в беде своего короля, но и он был не в силах проломить железную стену, встававшую сейчас перед ними. Кучка измученных всадников, чудом вырвавшихся из последней сечи, окружила плотным кольцом Рагнвальда. Они потеряли все, осталось отдать еще и жизни.
— За Нордлэнд! — Рагнвальд поднял потускневший от запекшейся крови меч. — За все, что у нас осталось!
— За Нордлэнд! — подхватили сотни пересохших глоток. И сразу же вслед за этим криком затрещали огненные арбалеты. Такие были только у горданцев Хармида, но горданцев давно уже нет в живых — все они полегли у северной границы, защищая землю, давшую им последний приют.
— Меченые, — просипел Фондемский.
Рагнвальд узнал их — узнал гордую осанку человека, которого помнил под именем Атталид, узнал лже-Ивара. Эти люди погубили его отца, и он ненавидел их так, как никого и никогда в своей короткой жизни. Кроме гуяров. Ненависть к гуярам пересиливала все.
— За Башню! — крикнул Волк, отбрасывая пустой автомат и обнажая мечи. — За Башню, меченые!
Не будет Башни, как не стало Нордлэнда, а будет вечная тьма да белые кости на веселых зеленых полях. И вечный вопрос тоже останется — почему? Чья вина в том, что случилось с ними и почему долгие свары дедов и отцов так больно бьют по детям и внукам? Что делили они на этой прекрасной земле, не считая погубленных жизней? Быть может, кто-нибудь ответит на этот вопрос, но тем, кто умирал сейчас у Расвальгского брода, уже не дано узнать правду.
Два чудовища-вохра прорвали железную стену гуяров, раздирая огромными лапами закованных в сталь пехотинцев. И в этот прорыв сразу же устремились меченые Волка. Где-то впереди мелькнула белая голова Оттара, и тут же исчезла. Это почему-то больно ударило Рагнвальда по сердцу. Никогда он не любил своего брата. Наверное потому, что его слишком любила их мать Сигрид. Но сейчас ему было больно, и он с удвоенной энергией ринулся в сечу, работая мечом как дровосек, потерявший дорогу в железном лесу. Он отступал и возвращался вновь, и не было уже ни коня, ни шлема на голове, а была только кровь. Они бились рядом, по колено в воде, Волк, меченый из Башни, и Рагнвальд, последний король Нордлэнда. И не было рядом ни белоголового Оттара, ни веселого Тора, ни меченых, ни нордлэндцев, а были только враги, закованные
Когда Отранский привез Сигрид мертвого сына, она не закричала. Он улыбался даже мертвым, ее Оттар, словно смерть была всего лишь досадной помехой в веселой сваре, именуемой жизнью. Закричала Эвелина, увидев мертвого Тора. А Сигрид молчала, просто не хватило сил, чтобы выбросить миру захлестнувшую сердце боль.
— А Рагнвальд? — спросил Кеннет.
— А Волк? — спросил Тах.
Отранский не ответил, он резко развернулся и пошел прочь, сутуля широкие плечи. Тах и Кеннет пошли за ним. Тысячи защитников Лэнда полегли на узкой полоске земли. У благородного Гаука остался Расвальгский брод и тысяча усталых израненных воинов. Гуяров было много, и они готовились к утреннему походу на Приграничье. И помешать им перейти реку было практически некому.
Отранский с удивлением уставился на всадника, неожиданно вынырнувшего из темноты.
— Чуб, — узнал всадника Тах.
Меченый поднял коня на дыбы:
— Уводи своих людей, благородный Гаук.
— Но почему? — Отранский тупо уставился на пришельца.
— Слышишь? — Чуб поднял руку.
— Боже мой! — только и сумел выговорить Гаук.
Ярл Мьесенский оказался более расторопным:
— По коням, — заорал он диким голосом. — По коням! Но многие уже сами догадались, что происходит — вой атакующей стаи был слишком привычен пограничным жителям.
— Уходите к болотам, — крикнул Чуб.
Стая накатила стремительно, едва не задев левым крылом поредевшую дружину Отранского. В первых лучах восходящего солнца мелькнул перед растерянными зрителями черный всадник на вороном коне во главе пятидесяти призраков, а следом повалил такой ужас, что мало у кого из присутствующих достало мужества на это смотреть, Расвальгский брод в мгновение ока покрылся серой массой, Отранскому даже показалось, что вскипела вечно прохладная вода Мги. Взвыли было трубы в лагере гуяров и тут же утонули в диком реве разъяренных вохров.
— Уходим, — негромко произнес Мьесенский. — Вохры не будут разбирать, где свои, а где чужие.
Гаук кивнул и содрогнулся, представив, что сейчас происходит в захваченном врасплох лагере гуяров.
— Даже стая не способна уничтожить гуяров, их слишком много, — вздохнул Мьесенский. — И Бес Ожский вряд ли уцелеет в этом аду. Он все-таки человек, а не дьявол.
— Не знаю, — честно признался Отранский. — Если меченый не дьявол, то вряд ли человек.
Но Бес уцелел. Сигрид нашла его на берегу реки, среди развеянного в прах лагеря гуяров. Он сидел на остывшем трупе вороного коня и смотрел на запад, где умирал в кровавых муках еще одни день. Он поднял на нее горящие сухим огнем глаза и произнес хрипло:
— Я опоздал, Сигрид. Но ничего не кончено, пока мы живы.
Что-то дрогнуло в его лице, когда он взял ее протянутую руку:
— Пока мы живы, Сигрид...