Чертова дюжина
Шрифт:
Семеновна в это время кипятила титан в соседней комнате и слышала, что говорили на собрании отряда.
Прихрамывая, вошла она в комнату. Очки ее ютились на кончике носа, а глаза поверх них смотрели строго.
– Ну-ка, дайте старухе слово сказать, – попросила она вожатую Галю.
Галя молчала, соображая, допускается ли уставом выступление сторожихи на собрании отряда. Семеновна молчание председателя сочла за согласие и начала говорить:
– Вы, ребята, его не слушайте. Это он глупостями такими стыд свой прикрывает. Изломался парень и по-другому
Мирошка стоял, облокотившись на подоконник, водил пальцем по стеклу и делал вид, что не слушает слов Семеновны, но все видели, что он не только слушает, а даже волнуется, и это настраивало всех в пользу Мирошки.
Семеновна продолжала:
– Вы Мирошку не отпевайте, крест над ним не ставьте. Я жизнь прожила, знаю, что из таких вот ребят люди что надо получаются. Поломается, обхолонется и человеком будет. – Она помолчала и нерешительно добавила: – Людей жалеть, любить надо.
– Всех? – задорно спросила Ната.
– Всех, до самого последнего, – с убеждением ответила Семеновна.
– И врагов? – ехидно полюбопытствовала Варя.
– И врагов жалеть надо, – ответила Семеновна и поторопилась уйти. Она знала, что сейчас поднимется невероятный шум и спор. Так бывало не раз, когда она пыталась доказать, что главное в жизни любовь и всепрощение. Этот ее взгляд ребята решительно опровергали.
Вмешательство Семеновны подействовало. В протокол записали Мирошке строгий выговор с предупреждением, но в пионерской организации оставили.
После этого Мирошка притих, стал лучше учиться, но ломался по-прежнему, так и звали его все шутом гороховым.
Исполняя свой романс на заборе, Мирошка не рассчитывал на встречу с Семеновной.
Когда подруги остались одни, Дина возобновила прерванный разговор.
– Вот все и клонится к одному, – сказала она, – дружить с мальчиком стыдно. Если открыто дружить – взрослые сердятся, сверстники смеются. Скрывать – друзья обижаются, – она мимолетно взглянула на Нату, – да и все равно узнается. – Она встала и безнадежно махнула рукой. – Ну, я пошла. Через час ехать. Что-то не хочется, Ната.
– А к Косте не зайдешь?
– Не зайду… Ты ему скажи… Нет, лучше, я напишу, а ты отнеси. Хорошо?
Дина достала из кармана блокнот и написала:
Костя! Я уезжаю на все лето. Настроение очень плохое. Мы с тобой больше не должны встречаться. Дина.
P. S. Я еще не поблагодарила тебя за стихи. Спасибо, Костя. Мне они очень понравились, хотя из-за них мне было много неприятностей… Больше для меня не пиши.
Дина отдала записку Нате, поцеловала подругу в щеку и пошла домой.
Екатерина Петровна только что кончила сборы. Она сидела за столом усталая, но веселая,
Большие синие глаза Юрика, в точности как у матери, покраснели от частых слез. Нос и пухлые розовые щеки были разрисованы грязными полосами. Белая рубашка на груди почернела, вымокла, утром одевался он сам, без помощи старших, и сандалию с правой ноги надел на левую, а с левой на правую.
– Ну, весь город обегала? – спросила Екатерина Петровна.
В голосе ее Дина уловила досаду и промолчала.
– Со всеми простилась?
– Нет, только с Натой.
– А с Костей?
– Костю не видела, – грустно сказала Дина.
Отец бы заметил печальный голос дочери. Но мать была менее внимательна. Она встала, подвела Юрика к умывальнику и начала мыть его.
Малыш снова расстроился и заревел на весь дом. Голос у него был сильный и звонкий, плакал он всегда так громко, что его было слышно через дорогу, в доме Дининой учительницы, Зои Николаевны. Семилетняя Танюша, дочь Зои Николаевны, часто в такие минуты перебегала дорогу, забиралась на забор затеевского сада и кричала насмешливо:
– Юрик, перемени пластинку!
Услышав ее голос, Юрик моментально стихал и громко говорил:
– А?
– Перемени пластинку! – со смехом кричала Танюша.
Юрик понимал, что его дразнят, и снова начинал реветь.
Теперь в самый разгар рева на террасе послышались легкие, бодрые шаги. Юрик замолчал из любопытства.
В комнату вошел отец и, заложив руки за спину, быстро зашагал взад и вперед. Иннокентий Осипович редко бывал не в духе, но когда это случалось, весь дом погружался в уныние. Дина старалась не попадаться отцу на глаза, Екатерина Петровна молчала, затихал и Юрик.
– Вот подлец, прохвост! – возмущенно ругал кого-то Иннокентий Осипович.
Дина мельком взглянула на отца и заметила, что он свежевыбрит и напудрен. Она ощутила резкий запах одеколона, распространившийся по комнате.
– В чем дело? – снова опускаясь в кресло и закуривая, спросила мужа Екатерина Петровна.
Иннокентий Осипович остановился около нее и раздраженно сказал, наклоняясь к ней:
– Я всегда удивляюсь, отчего ты никогда ничего не замечаешь!
Она удивленно развела руками и покачала головой. Юрик поднялся на цыпочки, вытянул шею и молча начал разглядывать отца.
Сбоку заглянула Дина и ахнула:
– Брови обрезал!
Иннокентий Осипович повернулся к дочери и, точно она одна могла сочувствовать ему, возмущенно сказал:
– Подумай, Дина, этот прохвост-парикмахер проделал все, не спросив меня.
Екатерина Петровна сначала улыбнулась, потом закрыла лицо рукой, и все ее большое полное тело затряслось от сдерживаемого смеха.
Дина взглянула на мать и звонко, заразительно рассмеялась на весь дом.
Иннокентий Осипович удивленно посмотрел на жену, на дочь и сердито вышел из комнаты, хлопнув дверью.