Черты искусства

Ковалёва Анастасия

Он знал, что мама хранит отцовские письма с фронта, но его никогда не тянуло к ним. И вот в день, когда ему исполнилось восемнадцать лет, Игнат всё-таки решил с ними ознакомиться. Он представлял это как общение с отцом, хотя и не поддавался мистике, просто было интересно. Вечером после чаепития по случаю дня рождения все гости разошлись, а мама вызвалась проводить свою подругу до дома. Игнат воспользовался ситуацией и начал искать эту тайную коробочку с письмами. После он тысячу раз задавал себе вопрос: «Почему я просто не попросил их у матери? Она дала бы мне только письма отца, и это было бы очень хорошо». Он нашёл коробку, открыл. Писем оказалось очень много, он высыпал их и взял первое попавшееся. И начал читать:

«Василий, мой не умирающий, мой вечный друг.

Я так скучаю, что если бы не твои письма, то давно бы сошла с ума от воспоминаний, душащих меня своей несбыточностью. За окном вместо яблоневого сада мне мерещится берёзовая роща, в которой мы гуляли, вместо колодца – весенний звонкий ручей, из которого мы пили, черпая холодную воду ладонями. Всё так явно, так близко и такое ненастоящее. Спасибо, что оставил мне сына. Спасибо, что мы долго не могли иметь детей и Игнат родился так поздно, так поздно и так хорошо! Ему не пришлось идти на войну, и теперь он, как твоё воплощение, всегда рядом. Он познает любовь, такую же большую, какой была наша, какой наша существует. Он очень хорошо учится и невероятно, потрясающе рисует! Он волшебный художник, и его ждёт большое будущее. Он играет на гитаре и аккордеоне, как и ты. Подражает тебе во всём, может, ты и ему снишься? Рассказываешь, как правильно, а как нет? Мне не приходится воспитывать его, он и так воспитан. Может быть, тобой? Да, да! Это точно так! Я не верю, что бессмертная душа так торопится в своё бессмертие, в рай, ад, покой… что там у вас ещё? Куда ей торопиться? Разве не лучше остаться среди людей, пока бьются любящие её сердца? Я буду жить до глубокой старости, чтобы и ты мог видеть, как с каждым днём наш сын становится всё счастливее и мудрее. Будь рядом. Твоя любимая жена».

Прочитав это письмо, Игнат откинулся на спинку стула и заплакал. Он не мог объяснить своих слёз, было ли ему жаль несчастную маму-вдову или письмо получилось невероятно трогательным. «Нужно всё-таки прочитать письма отца», – подумал он. Но рука, потянувшись за смятым бумажным треугольником, рухнула на стол, и он почувствовал слабость и головокружение. Сложив все письма назад в коробочку, Игнат вышел из маминой тёмной комнаты, так и не «познакомившись» с отцом.

Игнат действительно был поздним ребёнком, единственным, долгожданным. Он слабо помнил отца, но это никогда не мешало ему рисовать себе образ отца-героя. И теперь Игнат понимал, почему это происходило: он стал замечать, что мама часто говорит об отце как о каком-то невероятно великом человеке. Она рассказывает, как он отогнал большую озлобленную собаку – без палки, а так, словами и строгим взглядом. Рассказывает, каким он был талантливым, как виртуозно он играл на музыкальных инструментах и как быстро запоминал любимые стихи, каким он был спортсменом-чемпионом, как он быстро бегал и плавал, точно рыба, против быстрого течения реки.

Поначалу после прочтения письма Игнат смотрел на маму с жалостью. Ей не удалось оправиться после смерти любимого человека. И замуж, видимо, она больше не вышла не из-за Игната, чтобы посвятить всю себя сыну (как он с гордостью себе воображал), а из-за погибшего мужа, которого она ждёт, которому пишет письма и который, по её мнению, вот-вот вернётся с войны. Образ сильной независимой женщины был порушен. Но ненадолго. Игнат уехал учиться в другой город, и такие же нежные и трогательные письма мама стала писать ему. Он снова почувствовал себя героем, вернее сыном героя, который достоин любви этой женщины не меньше, чем её погибший муж. Вот только от отца он почему-то себя отделил и старался больше о нём не фантазировать. Теперь он сам, а не по примеру отца, был сильным, умным и талантливым.

Вот и сейчас, когда он не может пошевелить даже мизинцем, отец не приходит к нему. И в уставшем сознании Игната мелькнула мысль: «Может, он и вправду жив?» Мама дожила до глубокой старости, как и обещала своему любимому, умерла совсем недавно. Но пришла сейчас молодая, с весёлым и нежным взглядом. Пришла, побыла немного и исчезла.

Мысли Игната опустели, больше никто не появлялся перед ним, никто не вспоминался. Он улыбнулся: «Наверное, всё», – и уснул. В открытое окно влетел детский задорный смех, Игнат проснулся, приняв его за назойливый шум. Оцепенение

не проходило, пошевелиться или издать хотя бы долю звука не удавалось. Он смиренно закрыл глаза и слушал, как играют дети. Он свыкся с чувством голода и жажды, они ощущались так естественно, как дыхание или сонливость. Они были частью организма, и подавлять их совсем не хотелось. Он свыкся с колючим солнцем, бьющим прямо в глаза, и зелёный сад, кивающий ветками у окна, уже не манил, не вызывал желания жить. «Я мертвец с осознанием того, что я – мертвец», – подумал он.

И вдруг в окно, прямо ему на голову, влетел мяч! Футбольный, мягкий и тяжёлый. Он ударил Игната по лицу и отскочил на пол. Игнату показалось, что от этой неожиданности он очнулся, даже дёрнулся, поднял голову или грудь, но его снова прибило к кровати. «Ах, – думал он, – а если дети придут за мячом? Они будут стучать в дверь, и никто им не ответит».

И кто-то действительно объявился там, за дверью. Сначала они крикнули:

– Эй, можно войти? – имелось в виду на сам участок. На молчание они ответили скрипом калитки. Потом еле слышный стук в дверь, затем настойчивей и совсем громкий, исходивший откуда-то снизу, видимо, дети пинали дверь ногой. «Конечно, – вдруг понял Игнат, – футбольный мяч! Настоящий! Это же такая редкость, за ним не грех и незаметно пролезть в квартиру! Ох, хоть бы эти ребята были со мной согласны!» – он тут же обвинил себя в преждевременных надеждах и снова закрыл глаза.

Минут пятнадцать – хотя чем сейчас было время для Игната? Некой эфемерной, совершенно не ощутимой энергией. Оно плыло мимо, в другой жизни. Он не мог сосчитать, сколько прошло с тех пор, как его парализовало. Может, день, а может, с тех пор прошёл только час, и он напрасно так паниковал. Но нет! Он точно помнит ночь.

Игнат предался беседе с самим собой о времени, но его отвлекли. В открытое окно взглянули пытливые детские глаза. Они были лучше солнца, лучше луны и даже лучше глаз родной матери! Они были божественно прекрасны, они были спасением. Мальчик перелез через подоконник, не задев цветка, будто делает так не первый раз, и громко спрыгнул на деревянный пол. Он не сразу увидел Игната, но когда заметил, подойдя к кровати и потянувшись за мячом, смирно лежавшим рядом, он закричал и в ужасе побежал назад к окну. Прыгнул на подоконник, точно кошка, всё-таки разбил цветок и плюхнулся на землю, не меняя тона своего крика.

– Там, там, – заикался он, – бежим!

Но теперь все хотели посмотреть, что там такое. И все вскрикивали, подняв свои солнечные глаза над подоконником.

Дверь рухнула с грохотом. Игнат услышал шаги и зажмурился. Ему что-то кричали – вроде «Вы живы?», но он боялся открыть глаза. Он боялся, что это снова галлюцинация, – и если оно так, пусть, слыша её, он и умрёт. Игнату посветили в глаза фонариком, он зажмурился ещё сильнее.

– Реагирует, – сказал глубокий мужской голос.

Игната грубо перетащили на носилки и понесли.

Он долго не открывал глаз. Кто-то суетился над ним, и вот уже мужские голоса сменились женскими, а тишина зелёного сада – сначала гулом автомобиля, а потом шумом и холодом больницы, но он не открывал. Открыл только тогда, когда наконец-то ощутил кончики своих пальцев. Как же прекрасны эти ощущения!

– Вам больно? – спросил врач, висевший над ним, как погремушка над люлькой. Говорить ещё не получалось.

– Сейчас, сейчас! – врач достал шприц, выдавил из него воздух, и Игнат почувствовал наркоз. Это точно был наркоз, а не смерть или обморок, вызванный изнеможением и голодом. Всё-таки есть тонкие различия между погружениями в сон.

Когда Игнат пришёл в себя, он покачал головой из стороны в сторону и почувствовал боль и счастье одновременно. Руки ещё поддавались слабо, ноги тоже, но ощущение жизни в них было. Просто слабость. Медсестра подала ему воды.

– Пейте, трудно?

Он покачал головой, мол, нет. Но всё-таки поперхнулся.

– Вы, наверное, очень голодны. Сегодня я попробую покормить вас супом, – она поправляла подушку, одеяло, снова налила воды в стаканчик и оставила его на тумбе. – О диагнозе потом. Завтра утром придёт врач и всё вам расскажет. А я просто облегчу вам пребывание в больнице, – она была болтлива.