Червь
Шрифт:
В: Только вас или все опустились?
О: Все, точно в храме. Или как тогда на тропе.
В: Расскажите-ка пространнее про этого червя. Какой он имел вид?
О: Весь белый. Да не из плоти, а точно как покрытое лаком дерево или свежелуженое железо. Три кареты одну за одной поставить — вот какой большой, если не больше. Голова и того огромнее, а в ней свет извергающий глаз. И вдоль боков глаза, и тоже горят, но как бы через зеленоватое стекло. А у другого конца чёрные-пречёрные впадины —
В: Не имел ли он зубов, челюстей?
О: Не имел. И ног не имел. Снизу было только шесть чёрных отверстий — шесть пастей.
В: Он, говорите, не на земле лежал? На чём же он был подвешен? Приметили вы канаты, балки?
О: Нет, ничего такого.
В: Как высоко?
О: Выше двух человеческих ростов. Не мерила я: не до того.
В: Отчего же вы называете его червём?
О: За такого я его вначале почла. Всё как у червя: голова, хвост. И цветом похож, и толстый.
В: Он шевелился?
О: Сперва, когда мы перед ним стояли, — нет. Просто висел на воздухе, точно воздушный змей, хоть и без бечёвки. Или как птица, только что крыльями не плескал.
В: Толщиной каков?
О: Побольше человеческого роста. Чуть не вдвое больше.
В: А в длину больше трёх карет? Уж это из веры вон! Завралась, сударыня. Может ли статься, чтобы этакая громада, которая ни в устье, ни в проход не влезет, оказалась внутри пещеры?
О: Может или не может — не знаю, а вот оказалась. А не веришь, так я и вовсе рассказывать брошу. Всё, что ни есть на душе, стеснено, точно вода в запруде, излиться хочет — так стану ли я лгать?
В: Скорее поверю тому, что ты наплела Джонсу — про трёх ведьм да про твои шашни с дьяволом.
О: На то ты и мужчина. Мужчины обо всех женщинах так понимают, как ты обо мне. Знаешь ли, мистер Аскью, что есть блудница? Блудница — это та, кого вашему брату угодно видеть во всякой женщине, чтобы было чем оправдать своё худое о нас мнение. Мне бы столько гиней заиметь, сколько мужчин досадовало, отчего я не их жена или отчего их жена на меня не похожа.
В: Довольно. Сыт по горло твоими дерзостями. А что до твоих россказней, то душу я тебе изливать не препятствую, но заливать не позволю. Этот пренелепейший червь — имел ли он на себе ещё какие знаки?
О: Изображение колеса на боку, а дальше в ряд шли какие-то начертания. То же на брюхе.
В: Что за колесо?
О: Краской выведено по белой коже. Синее, точно море летней порой. Или небо. А спиц в ступице множество.
В: А начертания?
О: Мне они неведомы. Стоят рядком, как буквы или цифры, — чтобы человек понимающий мог прочесть. Все одинаковой величины. Одно имело вид птицы: словно бы ласточка в полёте. Другое — цветок,
В: Буквы либо цифры имелись?
О: Нет.
В: А знаки, относящиеся до христианской веры?
О: Нет.
В: Производил ли он какие звуки?
О: Гул. Глухой, правда. Как от пламени в закрытом горне. Или как печь, когда для стряпни поспеет. Или ещё на кошачье урчание похоже. И тут я, как тогда в капище, различила благоуханный дух и увидала, что на меня льётся свет, что озарял нас сверху в ту ночь. И сердце моё успокоилось: я уверилась, что зрелище это лишь по видимости ужасно, а по правде, никакого зла от него не будет.
В: Как же это? Мерзостная диковина, ни с одним законом природы несообразная, — и вы от неё никакого зла не ждёте?
О: Да, я по запаху догадалась, что она мне вреда не сделает, что это не более как труп львиный, имеющий внутри себя мёд [141] . Вот ты сам увидишь.
В: Никак вы добро и зло по запаху разбираете?
О: По такому разберу. Потому что это запах невинности, запах благодати.
141
Намёк на эпизод из библейской Книги Судей Израилевых (гл.13): рассматривая труп льва, растерзанного им несколько дней назад, Самсон обнаруживает в нём рой пчёл и мёд
В: Экие, право, тонкости! Так растолкуйте мне, чем пахнут невинность и благодать.
О: Словами я выразить не умею, хоть и теперь его чую.
В: Как я — смрад твоей самомненной добродетельности: его и такими ответами не отобьёшь. Вам говорю: опишите, каков показался бы этот запах тому, кто такой, как вы, благодати не сподобился.
О: Как собрание всего что ни есть лучшего во всех запахах.
В: А всё же — нежный или по резче? Запах ли мускуса, бергамота ли, розового масла, мирра? Цветочный ли, плодовый или же как у искусственных вод: кёльнской [142] , венгерской? Аромат ли курений или того, что от природы душисто? Что молчите?
О: Дух жизни вечной.
В: Вот что, сударыня, когда бы я спрашивал о ваших подозрениях и чаяниях, то такой ответ был бы ещё извинителен. Но я сделал вам вопрос иного рода. Сами говорите, что и теперь слышите этот запах. Вот и славно. И не смейте мне зубы заговаривать.
142
«Кёльнская вода» — одеколон