Честь смолоду
Шрифт:
– Три, – поправил я.
– Тебе, конечно, видней, дружище, – продолжал доктор, – но ничего не получится из нашего сговора. Отец уличит нас обоих. И мне будет стыдно и тебе…
– Прошу вас, – клянчил я, увидев отца, державшего черенки в широко расставленных руках.
– Будь мужественным, Сергей, – серьезно посоветовал доктор, – не заискивай у других. Держись гордо. Эти качества потом пригодятся в жизни. Умей делать из каждого поступка выводы для себя. Что от тебя требовал твой отец? Очень немногого. Подержать яблоньку на весу, пока он засыплет ямку,
Ухо мое горело. Нравоучительные сентенции доктора, обращенные к моей совести, казались мне напыщенными и немного смешными.
– Ага, вот где сорванец! – воскликнул отец. – Неужели я должен его привязывать за ногу? Опять двадцать пять! Спасибо, Устин Анисимович, что ты привел этого лоботряса за ухо… Жду, жду… Пропал!
Мы подошли ближе, остановились.
– Какие вопросы ты будешь мне задавать теперь? – спросил отец. – Сколько звезд на небе или сколько рыб на луне? Или опять будешь меня спрашивать, кто красит перья фазану?
Я виновато поглядел на отца и тихо спросил его:
– У меня есть один вопрос, папа.
– Говори, говори. Вот послушай, Устин Анисимович, что еще завернет этот мальчишка.
– Скажи мне, папа, – начал я, поглядывая с неприязнью на доктора, – откуда ты узнал, что меня привели за ухо?… А может быть, вы сговорились меня поймать, когда я задумал убежать на остров?
Отец и доктор расхохотались. Отец положил на землю черенки и смеялся, ухватившись за бока руками.
– Ты гляди, гляди, Устин! – с трудом выговаривал он. – У нас, оказывается, только и дела устраивать засады на такую дичь, а? – Он приложил палец к моему уху. – Узнал по этому предмету, горит, как на пожаре. Никто не сговаривался ловить тебя. А если ты попытаешься еще раз удрать без спросу, я тебя…
Наш новый дом был уже накрыт щепой и обмазан пока только снаружи глиной, смешанной с крошеной соломой. Так утепляли дома в предгорье, где менее суровые зимы, чем в степи.
Вечером я лежал в новом доме на своей кровати. За дощатой стеной в соседней комнате разговаривали отец и Устин Анисимович. Они оба любили беседовать за стаканом крепкого чаю.
«Уйти сразу же? Нет смысла. Ребята без меня сожгли свечи в Богатырских пещерах. Они теперь возвращаются домой берегом Фанагорийки. А может быть, даже остались на ночевку у Золотого источника, под старой ракитой.
Уйти к ним сейчас? Не будет ли это похоже на бегство? Накрыться одеялом и не' слушать разговоры за дощатой стеной? Опять, вероятно, разговор обо мне?…
Мое ухо горело до сих пор. Надо отомстить доктору. Но как? Я старался придумать способы отплаты. К обиде примешивался стыд: так
Я прислушался.
За дощатой стеной шел разговор о воспитании моей персоны.
Все услышанное мною в этот вечер навсегда запечатлелось в моей памяти.
– При большой семье тем более нельзя смотреть сквозь пальцы на проступки одного из членов семьи, Иван Тихонович, – говорил Устин Анисимович. – Семья ваша идет издревле. На таких простых семьях держалось и развивалось русское государство. Подковывай мозги своим детям, Иван, на все четыре подковы. Чтобы ни в какую гололедку не скользили, не падали, чтобы искру высекали из кремня, чтобы, когда нужно, так бы отбрыкнулись, чтобы дух вон с нечистого…
Потом я услышал голос отца.
– Раньше, не отвоюй мы на бронепоездах и в пехоте, впрягла бы тебя, в твоем положении, жизнь в непроходимую крестьянскую работу. – Он говорил, как будто обращаясь ко мне. – А теперь общество избавляет тебя от забот в детстве и требует от тебя самого главного – учиться. Книги, по которым ты учишься, написаны для тебя умными людьми. Возьми от этих книг все. А почему ты избавлен в детстве от непосильного труда? Потому, что есть советская власть. Нашей стране не нужны неучи. Советская власть изготовила и дала крестьянам машины, высвободила людей, организовала их совместную работу. Вот это ценить надо…
Чьи-то теплые руки прикрыли мне глаза. За спиной послышался сдавленный смех и частое дыхание.
Я был поглощен беседой взрослых и не ожидал нападения. Мне показалось, что я узнал ладони, прикрывшие мои глаза.
– Люся? – сладким топотом произнес я.
В ответ я услышал злорадный смех.
Оглянувшись, я увидел Анюту, делавшую мне гримасы.
Вот когда загорелось и мое второе ухо. Я ненавидел себя в тот момент за свой дурацкий, сладкий шопот.
Анюта прыгала возле меня.
– Значит, Люся? Люся? – передразнила она меня. – Люся?
– Уйди отсюда, – пригрозил я, – убирайся!
– А мне ты не нужен, – обиженно сказала она, – с тобой нельзя ласково… Иди… тебя ждет рыболов.
– Нехода?
– Нехода? – Анюта покраснела. – Почему Нехода? Нужен мне Нехода.
– Поймалась, поймалась!
– Тебя ждет твой Яшка! – выкрикнула Анюта и исчезла.
Яшка поджидал меня во дворе. В темноте сверкали его глаза. Сегодня он выполнял задание Виктора, который вызывал меня к памятнику партизанам – нашему условному месту сборов.
– Что-то важное?
– Не знаю, не знаю, – быстро ответил Яша, – сам Виктор послал меня к тебе. Сам Виктор!
Я выскользнул на улицу. Яша подгонял меня.
С ним мы были в дружбе. Она завязалась еще с первой встречи на Фанагорийке. После моего заступничества, подкрепленного несколькими стычками и с Неходой и с Фесенко, Яша поверил в меня. Постепенно мальчишки перестали над ним смеяться, и он стал неизменным участником всяких игр, озорных забав и приключений. Я считал его преданным' другом. Он был верен своему слову. «Сказано – сделано» – было его законом.