Честь смолоду
Шрифт:
Эти ощущения боевой красоты Севастополя пришли ко мне гораздо позже. Тогда же, потолкавшись в городе около часу, мы так и не нашли в облике крепости того, что соответствовало бы нашим понятиям о войне.
Грузовик стучал по камням. Мы молча продолжали путь к Херсонесу. Густая известковая пыль садилась на фланелевки, на бескозырки. На грузовике стоял токарный станок. Его приходилось поддерживать руками, так как он ежеминутно грозил свалиться на нас. Кроме станка, мы везли инструменты в плоских
На аэродроме при ночной посадке пострадали два самолета. Надо было срочно привести их в порядок.
– Не знаю, сколько это отнимет у нас времени, – сказал Дульник.
– Смотря, как разложили, а то поглядим и уедем.
– Раз вызвали – значит нужно будет потрудиться.
– Жаль машины. И так каждая на счету.
– Ночью садились на луч. Может быть, молодняк пилоты?
– Может быть, – согласился я.
Дороги пересекали многочисленные лощинки. Грузовик подпрыгивал, нас трясло. Виднелось плато Сапун-горы, вправо от нее синели скалы Балаклавы.
Низко над морем шли два морских разведчика, одномоторные воздушные черепахи с толкающим винтом и неуклюжими поплавками.
Теперь уже было видно море, на нем – точки сторожевых судов – охрана внешнего рейда. Сверкающее море лежало перед нами по всему горизонту до Балаклавских высот.
Глава вторая
Первая встреча с отчаянным капитаном
Дульник, сидевший с правого борта, перешел ко мне, на левый. Я знал характер своего приятеля. – ему не терпелось поделиться со мной какой-то новостью.
– Что узнал, Дульник?
Дульник прикоснулся рукой к курчавому затылку, хитро поглядел на меня черными глазами.
– Узнал кое-что в Севастополе, Лагунов, – сказал он.
– Именно?
– Видал, как меня остановил морячок береговой обороны?
– Видал.
– Мой приятель еще по Одессе. Ланжеронцы мы…
Мне показалось, что за этим вступлением начнется обычный восторженный рассказ Дульника об Одессе. Я попросил быть ближе к делу.
– Организуются парашютно-десантные части для Одессы, – сказал Дульник.
– Где?
– Недалеко, на Херсонесе. Приятель указал мне «позывные».
– Кто организует? Флот?
– Конечно.
– Кто именно из флотского начальства?
– Некто майор Балабан.
– Балабан? – переспросил я.
– Балабан, – повторил Дульник, – ты разве с ним знаком?
– Если только это тот Балабан, – сказал я, – отчаянный капитан. Морской пограничник.
– Он! – обрадованно воскликнул Дульник. – Абсолютно точно, отчаянный капитан.
– Неужели тот самый отчаянный капитан?
– Совпадение исключено, – сказал Дульник, – тот самый. Где ты с ним познакомился?
– Я с ним незнаком.
–
– Я его даже не видел. Я только слыхал о нем.
– Кто не слыхал про отчаянного капитана! Я помню на Ланжероне…
Я снова перебил Дульника:
– В детстве имя отчаянного капитана произносилось нами, как имя жюльверновского капитана Гаттераса, – сказал я. – Капитан Балабан задержал в море фелюгу контрабандистов и передал ее рыбацкой артели, где работал мой отец. Фелюгу официально переименовали в «Капитанскую дочку», но мы называли ее «Мусульманкой». Так было романтичней.
– Слабое, конечно, знакомство, но использовать можно на худой конец. Не знаю я, каков майор Балабан, но, надеюсь, мы сумеем тронуть его сердце подобными воспоминаниями. Струны сердца!
– Не забывай разницу в звании, Дульник, – сказал я ему. – Учитывая субординацию, найдем ли мы возможность добраться до этих самых струн? Я сомневаюсь…
Через три дня мы, закончив дела на аэродроме, разыскали штаб отчаянного капитана невдалеке от Херсонесского музея. Дорога шла по оврагу, то там, то здесь виднелись остатки стен Корсуня Таврического, а выше, на фоне голубого свода, стояла башня Зенона.
В лощине укрывались от наблюдения с моря казармы. За колючей проволокой стояли грузовики, пушки. Бочки из-под горючего, снарядные и патронные ящики, тюки прессованного сена загромождали двор. Знойное солнце стояло в зените. Несколько чахлых деревьев не давали тени. Часовые изнывали от жары.
Владения отчаянного капитана были лишены романтической дымки.
Часовой пропустил нас во двор. Молодой морячок тащил вязку фляжек. Мы спросили его, как пройти. Он мотнул головой в сторону.
Мы пошли мимо бунтов военного снаряжения. Большими буквами на щитах было написано: «За курение – трибунал».
Возле одного из зданий, на солнцепеке, сгрудилась оживленная толпа моряков. Это были добровольцы, услышавшие о наборе и прибывшие в Херсонес к отчаянному капитану.
– Меня не примут, – сказал Дульник, пробираясь между мускулистыми высокими ребятами. – Телосложением не вышел. Никакие знакомства с «Мусульманками», пожалуй, не помогут.
Мы заняли очередь к Балабану. Дульник ушел выяснять обстановку. Через полчаса он вернулся, отвел меня в сторону. На его носу сверкали мелкие капли пота, спина под фланелевкой намокла, волосатые смуглые руки были увлажнены.
– Отбирают только тех, кто имеет парашютные прыжки, – весело улыбаясь, прошептал он. – Повезло нам, брат.
– Чего же ты радуешься?
Его лицо сияло. Смеялись его черные глаза, окруженные морщинками. Веселье так и искрилось на его загорелом, узком лице.