Честь смолоду

Первенцев Аркадий Алексеевич

– Выходи, выходи, ежели добрый человек.

Я вышел из засады, положив руку на рукоятку пистолета.

– Ты меня не бойся, – сказал старичок, приподнял кепочку, поздоровался.

– А кого бояться, папаша?

– С кем воюете, того.

Я почувствовал доверие к старику, и он – ко мне. Казалось, мы давно были знакомы, близки душами и сейчас просто и невзначай повстречались.

– Вы лесник, папаша? – спросил я.

– Нет, лесник уехал в город, в Солхат.

– А не видели ли вы

случайно партизан?

– Были партизаны, прогнали. И сюда наведывались. Большой прочес проходил, много здесь шарило войска, ушли партизаны.

– А лесник не знает?

– Он знает, но ты ему шибко не доверяйся.

– Плохой человек?

– Стал плохой.

– Русский?

– Русский, а снюхался с немцами. Последнее время стал совсем не такой, как был.

– Вы его и раньше знали, папаша?

– А кабы не знал, разве пришел бы к нему.

– Зачем?

– Переждать.

– А про Чабановку что-нибудь слыхали?

– Спалили Чабановку.

– Далеко отсюда Чабановка?

– Как сказать… Ежели спрямить через лес – не так далеко, верст двенадцать. Ежели кругом – все двадцать пять наберутся. – Старик оглянулся. – Нам нельзя на виду, сынок. Наведаются опять гости, пропадем оба. Их время еще не кончилось – день.

Мы зашли под деревья. Старик глядел на меня дружелюбно из-под своих седеньких нависших бровей.

– Ты иди-ка, сынок, в Ивановку, туда часто наведывались партизаны, а оттуда, если надо, любой тебя отведет в Чабановку. Только в Чабановке самой пусто, ни одного жителя. Сорок сел уже спалили в окрестности. Подходят к Крыму наши, а?

– Подходят, папаша.

– Слыхали, что подходят… Тамань забрали?

– Забрали.

– Новороссийск?

– Тоже.

– Я-то с Новороссийска, сынок. Так волной меня и прибило, сначала в Керчь, потом в Феодосию, а потом вспомнил про своего знакомого лесника, сюда дотянул. Зиму еще при них придется горевать?

– Как выйдет, папаша.

– Нельзя – не отвечай. Знаю. Я сам когда-то в Богучарском гусарском служил. Давно это было.

Распрощавшись со стариком, я направился к Ивановке и вечером подошел к селу. Встретил паренька с дровами, который безумно меня испугался. Пришлось долго втолковывать ему, что я русский и не сделаю ему никакого вреда. Наконец он пришел в себя и с юношеским жаром советовал мне даже не приближаться к их селу, так как туда пришел татарский добровольческий батальон.

– Давно пришел батальон? – спросил я, чтобы проверить старика.

– Вторые сутки… Сюда сгоняют девчат, а отсюда погонят их на Яйлы, в татарские кошары, в зимовники.

– Зачем же их туда погонят?

– Как зачем? Овец пасти, доить, готовить брынзу. А вокруг Ивановки ловят партизан. Уже один сидит в подвале, в погребе.

– Какой он из себя?

–

Кто?

– Тот, кто сидит в подвале.

– Одет так же, как вы, только еще моложе, совсем без усов.

– Я тоже без усов. Только вот второй день не брит.

Паренек снисходительно улыбнулся.

– А тот еще совсем не брился, вот так, как и я, – он провел ладошкой по своему лицу.

Вместо Ивановки я пошел на Чабановку. Ночью сбился с пути, повернул на звук артиллерийской стрельбы и, пробродив до зари, снова очутился у домика лесника. Постучал в окошко, вызвал старика. Старик недолго собирался, вышел на стук, выслушал меня.

– Вымотаешься ты так, сыночек. В ногах правды нету. Жалко мне тебя.

– А что делать?

– Давай так: подожди здесь, пока кто-нибудь из партизан подойдет, потом уже сами разберетесь.

– А не лучше было бы, если бы вы меня сами довели до Чабановки?

– Доведу, только надо лесника дождаться. А то он хватится меня и догадается. Да и дом его нельзя бросить. – Старик помолчал, что-то обдумывая. – Вот что… Там вон яр большой с жимолостью. Иди туда и где-нибудь спрячься на день. А я буду итти по воду и, ежели кто из партизан наклюнется, по ведерку постучу. Тогда выходи. А где ты спрячешься, сам знай. Мне нет дела до твоего места.

В кустах жимолости я и спрятался. Снял ранец, подложил под голову, обнял автомат и крепко заснул. Карагачи отбрасывали длинные, за полдень, тени, когда я открыл глаза. По тропке, ведущей к ручью, ходил старик и постукивал в ведерко.

– Что же ты так крепко спишь? – укорил он меня. – Пока ты спал, случилось несчастье.

– Несчастье?

– Утром, часиков в десять, приезжали татары, и во главе немецкий офицер, – взволнованно, с оглядками рассказал старик. – Забрали всех кур живыми в мешки, сняли с меня ботинки, видишь – босиком, и хотели меня расстрелять. Но офицер сказал: еще огород не убран, пусть уберет. А когда уберет, тогда найдем ему пулю… Уходи, сынок, как бы они облаву не устроили, ежели догадаются, что ты здесь. От них тогда не уйдешь. Сатары все уголки вырыскали еще с малолетства. Из них ведь такие суруджи – проводники…

– Когда же мне уходить? Сейчас?

– Нет, сейчас нельзя. Днем они рыскают по лесу.

Надо итти ночью, когда они боятся. А уходить отсюда надо на закате, сынок.

– А вы со мной не пойдете?

– Теперь мне нельзя уходить: имущество разнесли, кур У человека забрали. Придет – решит на меня. Нельзя уходить при таком случае. Как солнышко зайдет за те вон дубы, приходи к сапетке, кукурузной сушилке, левее от дома, по тропке сразу найдешь. Я тебе на дорогу хорошего продукта припасу. Такого продукта дам, что ты месяц его с собой будешь носить и не испортится.