Честь
Шрифт:
21
Алеша целый день бродил по улицам, провожал все демонстрации, заходил на все митинги, заговаривал с каждым прохожим, присматривался к каждому встречному. Надежда Леонидовна по вечерам ссорилась с ним и возмущалась:
— Что это такое? Вы раненый или нет? У вас еще рана не зажила, а вы целый день по городу бегаете! Я вас привяжу к постели.
Но Алеша отвечал ей:
— Все равно и здесь по комнате буду ходить. Усидеть сейчас невозможно, Надежда Леонидовна. Сдвинулся народ с места,
— Сколько вам лет?
— Мне лет? Двадцать три.
— Господи, как мало! Тогда вам действительно трудно усидеть на месте. А всетаки я вам не позволяю так много бродить.
— Ну, хорошо, я пойду в гости.
— В гости идите.
Алеше почему-то вдруг захотелось побывать у Остробородько — там всегда самые свежие новости, можно увидеть и Нину Петровну. На нее тянуло посмотреть, как на хорошую картину на хорошей выставке.
У Остробородько действительно сидел и разглагольствовал доктор Васюня, только что прибывший из Петрограда, куда он ездил за хирургическими инструментами для Кавказского фронта.
— Ничего понять нельзя, — говорил Васюня. — Народ, ну его к черту, просто с ума сошел. Все ходят, кричат, галдят, как будто оглашенные. Теперь его скоро не остановишь. Большую узду нужно, чтобы взять в руки. А кто возьмет? Ах, какой глупый этот Михаил! Теперь сразу нужно было из рук в руки корону брать. Наш народ такой: еще «ура» кричали бы, на руках носили бы. Такая красота:
«Божею милостью, мы, Михаил Вторый, император и самодержец всероссийский».
Васюня водил пальцем по воздуху и изображал этот торжественный текст.
На него смотрели прищуренные глазки Петра Павловича Остробородько:
— Ничего не вы не понимаете, Васюня. У нас не такой народ. У нас без бенефиса не обойдется.
— Какой же бенефис?
— А вот увидите: по старым программам, но первый раз в этом городе. Панам попадет. У нас ведь, если что, панов били. Правда, Алексей Семенович?
— Да, панов будем бить, — улыбнулся Алеша.
— Вот видите? — Петр Павлович протянул возмущенную руку. — Это говорит офицер, георгиевский кавалер, герой. А что скажет мужик?
— В самом деле будете панов бить? — заинтересованно спросил Васюня и направил на Алешу свои маленькие глазки.
— А как же? — ответил Алеша с прежней улыбкой.
— Для чего? — спросил серьезно Петр Павлович.
— Сначала для удовольствия, потом для дела.
— Ну, и что?
— Хорошие дела готовятся. Подождите несколько месяцев.
— Удирать нужно?
— Вам зачем удирать?
— Меня тоже могут за пана посчитать.
— Ну, какой вы пан? Вы — доктор, человек трудящийся.
— Бить панов это всегда значило бить и культуру.
— Положим, далеко не всегда.
— Вы сейчас же закричите: буржуазная культура! Вы большевик? Ваш Ленин уже в Петрограде? Да?
— Я пока что инвалид, Петр Павлович стоял посреди комнаты и сыпал возмущенными вопросами,
Нина Петровна сидела у самовара, заботливо опускала и подымала глаза.
— Довольно вам кричать. Чего вы напали на больного человека! Идите сюда, Алеша, бедненький. Я вам поближе к себе и приблизила к нему милое, мягкое и нежное свое лицо. Васюня и Петр Павлович о чем-то снова оглушительно заспорили.
— Расскажите, что-нибудь, Алешенька, — сказала Нина.
Алеша поднял на нее большие глаза:
— Что же рассказать, Нина Петровна?
— Расскажите что-нибудь счастливое.
— Не знаю, Нина Петровна, с чего начать.
— Тогда я вам расскажу. Только никому не говорите.
Она наклонилась к нему, и по Алешиной щеке загуляли кончики ее нежных золотистых волос:
— Алеша, только никому не рассказывайте. Я не люблю этого поповича. И не пойду за него замуж. Я хотела идти в сестры милосердия, а он написал: не нужно. Он — попович, понимаете, у него и душа поповская, расчетливая.
— Где он сейчас?
— Он получил все, что полагается. Где-то при интендантстве. Получил капитанский чин. Но он не военный. Он только делает вид, что военный. Он — попович. И его солдаты убьют, обязательно убьют. Он попович, а хочет быть барином.
— Нина, почему вы мне об этом говорите?
— Мне больше некому сказать. А кроме того, еще есть одна важная причина. Я даже хотела идти к вам в госпиталь, а потом стало стыдно. А теперь уже не стыдно.
Нина Петровна все это говорила спокойно, ничего не изменилось в ее лице, даже улыбка осталась та же: нежная.
— А вы написали ему, что не любите его?
— Я еще не написала. Все папу как-то жалко. Это его мечта. Хотя теперь это уже не модно.
— Что не модно?
— А вот за поповича выходить.
— Пожалуй, что и не модно.
— А вы будете архитектором, Алеша?
— Вероятно.
— А за архитектора выходить модно?
Алеша, улыбаясь, присмотрелся к ее лукавому взгляду:
— В общем, это ничего.
— Я пошутила, Алеша.
— Я понимаю.
— Вы скажите: что мне делать? Я страшно хочу что-нибудь хорошее делать. Разве в учительницы пойти? Как вы думаете?
— Нет, в учительницы не нужно.
— Почему?
— У вас не выйдет.
— Это верно, что не выйдет. Все равно замуж кто-нибудь возьмет. Вот еще горе. Отчего я такая женственная, скажите?
— Разве это плохо?
— Да. Мне не нравится. От поповича откажусь, кто-нибудь другой явится. Интересно все-таки, кто меня возьмет замуж. А теперь такое интересное время начинается.
— Вы думаете, что интересное?
— Голубчик мой, так видно же! Вы не думайте, что я такая пустая или такая, как Борис. Я хочу что-нибудь делать. Наверное, пойду в учительницы. Скажите, Алеша, почему это так глупо: как женщина, так и в учительницы. А если я не хочу никого учить?