Честь

Ишевский Г.

Во время «запричасного» батюшка не разрешал прислужникам находиться в алтаре. Миша и Жоржик бесшумно удалились в пономарку, плотно закрыв за собой дверь. Острый взгляд Миши скользнул по неполной бутылке кагора.

— Давай, выпьем, — шопотом предложил он Жоржику.

— Что ты… грех, — испуганно ответил Жоржик, ошеломленный предложением друга.

— Батюшка сам говорит, что все люди грешные, но если покаешься… грех прощается, — авторитетно заявил Миша, охваченный приступом неразумной шалости.

— Не надо, — торопливо сказал Жоржик, желая предотвратить поступок друга.

Но было уже поздно. Миша открыл бутылку, приложил к губам, сделал несколько глотков, и в испуганных попыхах забыв закрыть бутылку, приблизился к другу.

— Только ты меня не выдавай, — прошипел он, рукой вытирая углы губ с следами красного вина.

— Я не выдам, — тихо ответил Жоржик.

— Батюшка не узнает, а на исповеди я сознаюсь… честное слово сознаюсь, — закончил Миша, в мыслях уже раскаивающийся в своем поступке.

Кончилась служба… Батюшка и отец дьякок вошли в пономарку.

— Ну, отче Георгие, разоблачай меня, устал, — сказал могучий отец Михаил, сам снимая ризу и передавая ее Жоржику. Случайный взгляд батюшки упал на незакрытую бутылку кагора.

Батюшка молча подошел к столу, неторопливо, как бы размышляя о чем-то, закрыл бутылку пробкой и, возвращаясь, встретился с виновато бегающими глазами Жоржика. Неся в шкаф облачение отца дьякона, мимо прошмыгнул Рудановский.

Переживая поступок друга, потный от волнения, Жоржик, дольше обычного возился с облачением батюшки.

— Можно итти, батюшка? — торопливо четко спросил Рудановский, стремящийся как можно скорее покинуть пономарку.

— Можешь итти, — спокойно ответил отец Михаил, в виде поощрения кладя на голову Миши тяжелую мясистую руку.

— А ты останься, — так же спокойно сказал он, пристально глядя на взволнованного Жоржика. Отец Михаил, как обычно, снизу поднял свою бороду, утопил в нее свое большое лицо, задумался, и после небольшой паузы твердо сказал:

— Передай Дмитрию Васильевичу, что ты больше в алтаре прислуживать не будешь… Ты знаешь почему… Можешь итти…

Краска залила лицо Жоржика… В мозгу промелькнуло обещание — «Я тебя не выдам». С поникшей головой Жоржик, молча, покинул пономарку, еще больше убедив отца Михаила в своей виновности. Миша с нетерпением ждал возвращения друга, он уже полностью осознал свой поступок и мучился неизвестностью его последствий. Сообщение Жоржика ошеломило его. Он рванулся к батюшке, рванулся к правде, которую он должен сказать ему, но Жоржик остановил его. Друзья решили ждать великого поста, исповеди, которые, однако, не открыли истинного виновника выпитого кагора, так как по болезни батюшки кадет исповедывал приглашенный корпусом протоиерей Фивейский. История с кагором ушла в вечность, скрепив крепкой дружбой отношения Миши и Жоржика…

. . . . . . . . . . . .

…Восточная оконечность русской земли… Владивосток… Последний оплот проданного союзниками белого движения… Вечерело… Брагин с опустошенной душой медленно подымался в гору по Алеутской улице в сторону Светланки. В мозгу, навязчиво, вставал один и тот же вопрос — «что же дальше?» Вдали, слева, мелькнул силуэт маленькой, белой церкви, и в лучах заходящего солнца ярко горел маленький крест. Скоро

послышался тоненький звон колокола, как бы повторявшего одно и то же слово: — «зайди, зайди, зайди».

«Где слышал я этот звон?.. Такой знакомый, близкий», — мелькнуло в мыслях и, напрягая память, Брагин инстинктивно прибавил шаг в сторону звона.

«Ну да… конечно… в Симбирске, в маленькой церкви, в которую мы ходили с Машей… с Машей…»

В мозгу пронеслась мысль о невозвратном детстве, перед глазами мелькали лица короткого счастливого прошлого, и совершенно машинально Брагин тихо начал говорить стихи «К. Р.», которые он когда-то читал в корпусе на концерте.

«Садилося солнце… зарею вечерней Румяный зардел небосклон. Ударили в церкви к вечерне, И тихий послышался звон. Лились замирая, вдали эти звуки, Как зов милосердный Того, Кто дал человеку душевные муки, Кто в горе утешит его.»

…а колокол настойчиво повторял: — «зайди… зайди».

Брагин свернул в церковную ограду, прошел небольшой чистый двор, и вступил в прохладный полумрак низенькой церкви..

Спокойные лики святых, подсвеченные тусклым светом разноцветных лампад, ласково смотрели на ряд сгорбленных старушек, старательно отвешивающих поклоны чистой и сильной веры.

На левом клироссе псаломщик тенорком что-то торопливо и невнятно читал. Брагин встал у стены, опустил голову, закрыл глаза. Вспомнились слова отца Михаила — «Дети, молитесь с закрытыми глазами». Началась ектенья, и до слуха Брагина донеслись, так же, как звуки колокола, знакомые нотки голоса, которые он где-то и когда-то слышал.

Умученных и убиенных за святую православную веру и отечество наше.

Брагин поднял голову, открыл глаза. На амвоне стоял корпусной дьякон о. Алексей Ягодинский.

Кончилась вечерня… Старушки, отвесив последние земные поклоны, нехотя, побрели к выходу, шопотом разговаривая друг с другом. Псаломщик тушил фитильки лампад, истово отбивая поклоны перед каждой иконой. Масляный чад наполнил маленькую церковь. Прошел старичек священник и, наконец, из алтаря показалась сгорбленная фигура дьякона. «Почему сгорбленный? Почему седой?» — подумал Брагин, с сомнением следя за приближающейся фигурой.

— Отец дьякон, — радостно воскликнул Брагин.

— Постой, постой… Знаю как тебя зовут… подожди, дай вспомнить.

Он сморщил лоб, тер его костлявой рукой и обрадовавшись воскликнул:

— Жоржик?

— Брагин, Симбирского корпуса.

Отец Алексей обнял Брагина, схватил его за руку и вывел на церковный двор.

— Пойдем ко мне… Я живу здесь, — радостно говорил о. Алексей, указывая рукой на крошечный домик. Они вошли в маленькую кухоньку, дверь из которой вела в скромную комнату, где стояли: небольшой стол, стул и походная кровать. В переднем углу черный аналой с иконой Николая Чудотворца и Евангелие.