Честь
Шрифт:
…В корпус привезли сырой материал детских тел, душ и мозга. Скульпторы приступили к работе. Исключительно тяжелая задача в семь лет из детских неповинующихся душ, часто таящих в себе пагубную наследственность к дурным наклонностям, из разного мозга, несущего в мир гениальность и порок, талантливость и бездарность, разум и глупость, порядочность и преступность, создать статуи чести. Создать статуи, в живые души которых на всю жизнь вдохнуть основы духовного и нравственного порядка: строгость к себе, порядочность, любовь к правде и до высшей меры развить чувства долга перед Родиной. Создать статуи уходящие из жизни с честным лицом.
Руководящими
Он инстинктом находил в этих душах пробуждение хороших начал и всячески старался укрепить их корни, тем же инстинктом он чувствовал в этих мятущихся душах уклоны к порокам и беспощадно боролся с ними. Как пахарь бросает семена на вспаханные пашни, он бросал семена правды на молодые нивы детских душ и радовался, когда они зацветали прекрасными цветами, рождавшими мужество сказать правду, какая бы горькая она ни была. Это было не легким делом, ибо на пути правды всегда стояло противодействующее начало развитого до предела чувства товарищества, всегда готового принять на себя, целым классом и даже ротой понести суровое наказание за поступок одного из товарищей. Но это чувство товарищества в конечном результате и рождало у виновного мужество сказать правду, сознаться в своем поступке. Скульптор давно уже знал виновного. Он узнал его по виновато бегающим глазам, по мятущейся между правдой и ложью душе, но он шагу не сделал, чтобы понудить виновного к сознанию. Виновный сам сознавался, а скульптор резцом правды и прощения смело резал в душе раскаявшегося черты личной порядочности. Через семь лет тяжелой творческой работы, охваченный грустью скульптор расставался с созданными им статуями. Они разлетались по всей России, и их смелый полет в жизнь дышал духовной чистотой и безгранно развитым чувством долга перед Родиной. Скоро они сами становились скульпторами, скульпторами русского солдата, вдыхая в их честные крестьянские души начала воинской доблести и чести.
Когда для Родины наступали тяжкие дни испытаний, войны, разрухи, они, оставляя семьи, первыми вставали на защиту родных рубежей, национальной чести и гордости России. Подвигами личной храбрости они вплетали новые, свежие цветы чести в венец русской армии и флота. Убеленные сединами, постаревшие, скульпторы с радостью говорили: — «Это мой кадет… моего выпуска»…
Так говорили про первого георгиевского кавалера из Симбирских кадет, Мудара Кайсимовича Анзорова, корнета Северского Драгунского полка, дерзкой атакой своего эскадрона опрокинувшего и обратившего в бегство стойкую японскую пехоту.
Так говорили про легендарного поручика Владимира
Так говорили про маленького, невзрачного, лысого Сашу Кулрюхина, поручика 248-го Осташеского батальона, с группой охотников гулявшего в тылу у австрийцев, как у себя дома, и вошедшего в военную литературу, как образец разумного, дельного и храбрейшего офицера дивизии.
. . . . . . . . . . . .
— Роман Густавович! Роман Густавович! Идите сюда… скорее… читайте…
— Что такое?
— Читайте… Ягубов… Саша Ягубов… Георгиевский кавалер… Ну кто мог подумать… Скромница, тихоня, красная девица… воды не замутит и вдруг Георгиевский кавалер…
— Война рождает героев, дорогой Митрофан Васильевич… А может быть это какой нибудь другой Ягубов?.. Не вашего выпуска?
— Как не моего… Читайте… Александр Георгиевич Ягубов… конечно он… Выпуска 1901-го года… Вот тебе и скромница…
— Личная скромность, дорогой Митрофан Васильевич, залог подвига, — спокойно ответил Роман Густавович, откладывая в сторону Русский Инвалид.
— Нет, что вы ни говорите, но в подвиге личной храбрости есть что то непостижимое для человеческого разума. Вот вы только что сказали, что скромность Ягубова явилась залогом его подвига… Да?.. А ваш генерал-лейтенант Репьев? В его чине, в его возрасте, когда человек уже тяжелеет, когда уже нет безшабашного дерзания молодости и вдруг подвиг личной храбрости… понимаете… личной…
— О… Михаил Иванович Репьев это моя гордость… Вот как помню его еще кадетом, весь сказался в своем подвиге… Смышленный, решительный, храбрый, дерзкий…
— А Сережа Богаевский, Татарского уланского полка? Вы помните его?
— Ну как не помнить… Первый шалун… Намучился с ним полковник Руссэт… С грехом пополам вышел в Артиллерийское училище… Там поставил какой то номер… Перевели в Тверское Кавалерийское… а финал Георгиевский крест… Не понимаю…
— Личная храбрость, дорогой Митрофан Васильевич… личная храбрость.
— А Леонид Байцуров 81-го Апшеронсхого Императрицы Екатерины Великой полка? Я до сих пор не могу себе простить, что как то с горяча, не разобрав дела, посадил его в карцер… Потом Прибылович сознался… Кого посадил?.. Кого? Будущего орденского кавалера…
— Я часто думаю, Роман Густавович, а сколько не дошло до подвига и умерло смертью храбрых… И все наши Симбирцы… наши дети, которых мы воспитали, наша честь…
Так говорили два старых скульптора, стоявших на грани ухода в отставку, и гордым счастьем лучились их старческие глаза. Они знали, что с их уходом какие то новые скульпторы будут лепить новые статуи чести, но они не предполагали, что судьба сделает их свидетелем величайших подвигов самих кадет…
Грянул час ужасной русской смуты, и яркими огнями алмазов засверкали подвиги детей-кадет…
Никто не прочтет в Русском Инвалиде имен пяти кадет, расстрелянных в лесу Поливны, расстрелянных только за то, что они кадеты, за то, что не отдали этой бессмысленной смуте своей чести…
Никто не узнает про подвиг Володи и Сережи, с риском для жизни спасших знамя корпуса и где то нашедших себе скромную могилу — «неизвестного кадета».
Только Родина знает, где эта могила… Только солнце Родины пригревает ее, трава Родины украшает ее зеленью…