Четвертая стрела
Шрифт:
На отца она даже не смотрела. А Раечка все кидалась на его гроб, а когда гроб ушел под землю - кидалась на землю. Дани ее уже не удерживал. Дед подошел и обнял меня и мать, как сова крылами:
– Одни мы остались...
Раечка услышала его и завыла.
А еще через три дня наш новый родственник Дани позвонил и сказал, что Раечка наглоталась таблеток и лежит теперь в Кащенко. И ему некого попросить больше о помощи - сам Дани улетает в Гренобль, а Раечку нужно регулярно навещать и морально поддерживать. Мы с мамой поехали к ней - глупые, добрые самаритянки.
Казалось бы, чокнулась
Раечка не работала, вела хозяйство. Антидепрессанты и религия кое-как примиряли ее с жестокостью внешнего мира. Мама моя руководила небольшим издательством, балансировавшим на грани разорения, дед-плейбой числился номиналом в пяти конторах для банковской обналички - но хотя бы гулял на свои. Дани учился, работал в лаборатории и готовился вот-вот оттолкнуться мысочками от грешной земли и взмыть навстречу свершениям. А мы с Геркой - тупиковые ветви эволюции - жили как сорная трава.
Раечка налила мне чай и выложила булочку. Булочку подавала она на прозрачном блюдце ломоносовского фарфора - как в лучших домах.
– Почему ты дома?
– спросила Раечка.
– Я в отпуске, - я отпила из чашки, обожглась и ободрала булкой обожженный язык, - хочу отоспаться и написать книгу.
– За две недели не напишешь хорошую книгу, - засомневалась Раечка, - разве что бульварный роман.
– Так у меня и не выйдет хорошей, - отвечала я, - но я хотя бы начну.
Раечка накапала себе в чашку настойку пиона - она всегда пила пион по утрам. Она до сих пор боялась, что кто-то еще в семье умрет.
– Ты дашь мне потом почитать?
– спросила Раечка, - О чем будет твоя книга?
– Я сама еще толком не знаю, - Герка потянулась с моих колен и нагло выкусила кусок булки. Отбежала, принялась угрызать, давясь и прижимая лапкой, - Я еще не додумала, Раечка. Наверное, как-то так:
эта фантазия, когда Ромул лично стреляет в тебя;
когда Ромул, блядь, лично входит и честно стреляет в тебя...*
(*автор Линор Горалик)
1733 (осень). Доппельгангеры и лоррен
Дознание окончилось, подследственного унесли. Аксель неспешно очищал инструментарий - Михалыч, подлец, опять запил и кнута не в силах был удержать. Секретарь канцелярии, почтенный Николай Михайлович Хрущов, стальная ось, вокруг которой вращалась вся жизнь замечательного сего учреждения, молодой еще худощавый человек с булаными волосами и бледным, чуть навыкате,
– Протокол передай копиистам, к завтреву должен быть готов, - голос у Николая Михайловича был высокий, звонкий, мальчишеский.
Копчик аккуратно собрал в стопку влажные еще листы, понес было к выходу - и тут же шагнул назад, сметенный обратно в пытошную небывалой процессией.
Они шли по коридору стремительно, как на таран. Впереди два дюжих молодчика в зеленых полицейских мундирах несли продолговатый сверток веретенообразной формы - на плечах, наперевес, словно собирались свертком своим двери выносить. За ними следовал рослый господин в партикулярном, в черной, носатой маске.
Процессия вдвинула Копчика с его листами назад, в пытошную. Полицейские сложили свой сверток на пол и замерли, господин в партикулярном встал на пороге, огляделся. Николай Михайлович поднялся навстречу ему и поклонился с почтением:
– Рад приветствовать вас, господин фон Мекк.
– Мe surprendre, Николас!
– театрально проговорил фон Мекк, то ли по-французски, то ли по-немецки - слова его были французские, а произношение немецкое, лающее, - Размотайте нашего гостя, господа, - обратился он к своим подчиненным, уже точно по-немецки.
Николай Михайлович стоял с видом невозмутимым и даже насмешливым, пока полицейские разворачивали на полу свою куколку. Фон Мекк прошел за стол и уселся на его место - он двигался легко, как танцор - и теперь сидел, играя тростью. Перчатки на нем были тончайшие, цвета маренго, а партикулярное платье - в глуховатой палитре поздней осени, сероватый пурпур, самый модный цвет сезона. На клюве его носатой маски были вырезаны ноздри, узкие, каплями, подобные льняному семени.
– Мe surprendre!
– повторил господин фон Мекк. Копчик и Аксель переглянулись. Человек из свертка уже сидел на полу, лохматый, с круглыми глазами, и наряд на нем оказался ничуть не хуже, чем на господине фон Мекк - в лососинных тонах с серебристым позументом.
– Алексей, проведи для нашего гостя ознакомительный тур, - обратился к Акселю Николай Михайлович, и в звонком его голосе слышалась ирония, - Расскажи об инструментарии, с которым работаешь, и при необходимости препроводи сего господина в мертвецкую - покажи, какие орудия каковые следы от себя оставляют, - Николай Михайлович повернулся к господину фон Мекк и пояснил почтительно, - Алексей молодой кат, но весьма толковый. В Геттингене учился, знает латынь и греческий, а все, что делает - делает с глубочайшим знанием...
Полицейские подняли гостя и подвели к дыбе - сам тот не шел. Аксель любезно разложил перед ним богатую свою коллекцию, тряпицей протирал скобы и крючья и о каждом подробно рассказывал - по-русски и по-немецки, неизвестно, какой нации окажется гость. Фон Мекк подманил к себе Николая Михайловича и что-то зашептал ему на ухо. Копчик ощутил себя лишним, но уйти не решился, стоял с бумагами возле своего столика.
Визит в мертвецкую не понадобился - когда Аксель принялся любовно оглаживать длинную стальную иглу и воркующе повествовать, куда заходит та игла в раскаленном виде, гость закатил глаза и опал. Полицейские поддержали его - на весу.