Четвертый кодекс
Шрифт:
Официальной религией Ацтлана уже давно было единобожие, а древние боги считались или воплощениями ЕдиногоТлокенауаке, или, как тот же Кетцалькоатль, священными героями. Но народ по-прежнему воспринимал их богами, и никто ему в этом особенно не препятствовал.
– Да, Величайший был против, - тихо согласилась девушка, опустив глаза.
Кромлех по-прежнему совсем не чувствовал ее, не знал, о чем она думает. В его общении с людьми так случалось редко – он был очень проницателен. Иногда даже говорили, что пугающе…
Впрочем, какая разница. Он, скорее всего, больше никогда не увидит эту девушку из-за океана.
Евгений вежливо распрощался
Моника шла плавно и красиво, и Евгений в очередной раз невольно залюбовался ею.
– Ну что, mein Herz, ты покорил эту краснокожую фройляйн? – спросила она, и Евгений, как всегда, не мог понять, последует за этим мягким тоном заданным вопросом оплеуха или поцелуй.
– А ты того златоротого парня? – в тон ей спросил он, и Моника тихо рассмеялась.
– Я хочу прогуляться, - она потянула его за локоть.
Евгений не возражал – он по-прежнему превосходно себя чувствовал. Хотелось нести эту радость дальше, в жаркую ночь, по праздничным улицам этого восхитительного города.
А город звенел, искрился и гримасничал. Процессии ряженых и клоунов, толпы ярко разодетых людей. Один раз Кромлех побывал на венецианском карнавале. Там тоже было ярко, громко и красиво, но как-то… не очень искренне. Тот праздник был подобен антикварной вещи за стеклом музея – она все так же прекрасна, но уже лишена жизни. Просто памятник. Здесь все было не так – за несколько надрывным весельем ощущались непосредственность и стремление к жизни. Другое дело, что оно соседствовало с ожиданием смерти, и это привносило в действо зловещую нотку.
После праздника Шуль ведь грядут пять «пустых» дней конца года. Время духов, когда нельзя не только работать, но и выходить из дома, мыться и причесываться. Надо было знать маниакальную чистоплотность ацтланцев, чтобы понять, что «концом света» они эту пятидневку зовут не зря.
Но сейчас город, отошедший к вечеру от дневного зноя, предавался безоглядному, даже слегка истерическому веселью. Скоро оно достигнет апогея, и по всему городу раздастся визг приносимых в жертву собак. Несчастные псы были тотемным животным месяца и подлежали отправке благим богам. Жрецы Единого благоразумно предпочитали считать это уважаемым народным обычаем.
Евгений содрогнулся.
– Пойдем на пляж, - сказал он жене.
– Сама хотела предложить, - ответила та. – Хочется тишины.
– Вряд ли в такой вечер ты ее найдешь на здешнем пляже, - усмехнулся Евгений. – Но там, по крайней мере, не будут резать собак.
Его опасения не оправдались – пляж, до которого они добрались, был почти пустынен. Очевидно, все горожане и любопытствующие туристы сгрудились сейчас в городе. Позже они, конечно, отхлынут сюда, включат громкую музыку, будут пить ром и мескаль, предаваться запрещенной вне казино азартной игре патолли, извиваться в чувственных танцах, жечь костры и поедать барбакоа. Но пока на неестественно гладком ковре траурного черного песка, кроме них, не было никого.
Был отлив, вода ушла, оставив простирающееся к горизонту болото. Но Кромлехи и не собиралась купаться, просто сели на валун и стали молчать.
Тропическая ночь влажно дышала на них. Вдали глухо шумел океан. Там, за горизонтом, была Африка – мир
– Сейчас Юре было бы двадцать шесть…
Тихий голос Моники пронзил его, словно удар тока. На миг он ощутил бешенство, которое тут же сменилось глухой тоской… Зачем она вспомнила?!
Боль от потери сына за восемь лет не стала меньше, даже не притупилась. Просто сидела внутри, словно бушующий подспудно вулкан, иногда прорываясь жгучей лавой вовне. Правда, случалось это все реже.
Он не знал, что чувствует Моника – они никогда не говорили об этом. Наверное, ей было еще хуже.
Не глядя, он положил свою руку на ее.
– Ему бы это понравилось, - начал он. – Ему нравились такие… Он любил дальние страны, экзотику…
Евгению казалось, что он говорит сухую фальшивую чушь.
Юрию, их сыну, действительно нравилась экзотика. Только после его смерти родители узнали, что он три года ходил в подпольную секту поклонников ацтланской богини Иш-Таб.
Евгений хотел бы забыть страшное лицо сына, каким оно было, когда он вытаскивал Юру из петли после ритуального самоубийства. Но помнил слишком хорошо. В отличие от последующих дней. По всей видимости, тогда Евгений впал в особый вид кататонии, периодически охватывавший его после детской травмы головы: он словно бы уходил куда-то, в отдаленные покои в самой глубине своей личности, и скрывался в них, пока тело продолжало говорить и действовать во внешнем мире, ничем не выдавая того, что им никто не управляет.
Хорошо хоть, после гибели Юры власти обратили внимание на широкое распространение ацтланских культов среди молодежи и занялись ими вплотную. Разработка группы, в которую входил Юра, привела к агенту разведки Великого Ацтлана…
Евгений чувствовал боль, пожирающую жену.
– Ника, ничего уже не поправишь, - с трудом произнес он после паузы.
– Да, - мертво отозвалась та.
Вновь они погрузились в молчание, но покой уже покинул его.
Однако постепенно раздражение и горечь отступили. Евгения вновь охватила тихая, но острая радость, плавившаяся в нем весь вечер.
Он глубоко вздохнул и обнял Нику, та не отстранилась. Евгений гладил ее по голове и шее. Он снова чувствовал себя юным, безоглядно влюбленным и дерзким. Его поглаживания становились все откровеннее. И тело Ники явно отвечало на них – оно на миг напряглось, а потом стало текучим и податливым. Евгений приподнял голову жены за подбородок и посмотрел в ее мерцающие серые глаза, увидев в них то же желание, которое уже бушевало в нем.
Он приблизил свое лицо к ней – очень близко, почти вплотную. Ее глаза стали его вселенной и он утонул в них и растворился в накатывающих волнах радости, которые ощущались им, как великолепные радужные туманности.