Четыре дня белых ночей
Шрифт:
С горечью сказал, видно, давно наболевшее:
— И так уже вон сколько людских судеб да храмов погибло, а совесть человеческая спит…
Феофан махнул рукой в безнадежности: поздно уже, пора спать.
— Ты где ночуешь-то? — спросил Феофан.
Сергий помялся:
— Да я здесь, на берегу…
Феофан сообразил: за ночлег Сереге нечем платить, и принял решение.
— Простудишься, как пить дать. Пошли ко мне!
Сергий посопротивлялся, но все же согласился — деваться ему было и впрямь некуда. Они легли на Феофановой койке, расположившись валетом на разболтанных и скрипучих ее пружинах, и сразу уснули. Их убаюкали усталость
4
Феофан вернулся с палубы в кубрик злой, взъерошенный: еще один день отлучки, да еще не санкционированной, — это вам не шутки! Пищихин обязательно «стукнет» председателю, тот вспомнит прежние Феофановы прегрешения, приплюсует это... Арифметика получалась хреновая. Конечно, в такой ветер селедку в Лопшеньге никто не ловит, и ребята постараются его прикрыть, но гарантий никаких... Хуже нет, когда сидишь вот так, будто со связанными руками, и ничего нельзя сделать.
Сергий собирался уходить.
— Ты куда это? — возмутился Феофан.
И так все наперекосяк, еще и напарника не будет.
— Да я, да мне тут надо... Дела...
Феофан понял, какие могут быть дела, когда ни денег, ни жилья...
— Слушай, — предложил он и напялил на голову кепку, — пойдем-ка в этот самый монастырь, а? В рухлядь эту... Покажешь мне его. Все равно, от безделья...
Шагая с Сергием по трапу, Феофан не удержался от подкола:
— Только ты на меня дурману этого самого, религиозного, не напускай. Все равно не поверю.
В монастырских двориках на них пялились пустые, без стекол и решеток, глазницы оконных дыр. Боковины этих бывших окон были неровными, потому что, когда тупая слоновая сила выламывала решетки, выбились кирпичи... Поэтому черные глазницы глядели жутковато. Всюду валялся битый кирпич, окурки, мусор. Пахло сыростью. Стоял сладковатый, застоявшийся запах то ли плесени, то ли гнилого тряпья — могильный запах.
— Красота, Гармония и Любовь — три самые животворящие силы, — рассказывал Сергий. — Именно они порождают созидающий разум, подлинное искусство, одаряют человека талантом, вдохновением. Коварство, насилие, жестокость — бесплодны, обречены на презрение. Но они живучи и часто побеждают красоту.
Наверно, это была уже религиозная пропаганда. Надо было пресекать... Однако перебивать Сергия Феофан не стал. Что-то мешало... А потом опять была белая высокая ночь. Снова мерцал на берегу костер, разбрасывал по сторонам блеклые ломкие тени. Сергий сидел на берегу на бревне согнувшись, обхватив колени руками. Длинным немигающим взглядом всматривался в желтые языки огня и все рассказывал, рассказывал...
А Феофан молчал. Говорить не хотелось, потому что за сегодняшний день он узнал слишком много нового для себя, и это новое ломало давно устоявшуюся, давно жившую в нем правду.
— Понимаете, — тихо, но доверительно говорил Сергий, — конечно, большинство здешних иноков изначально совсем не были святыми. Они делали много ошибок, например, обижали окрестных мирян тем, что забирали лучшие земли и тони, эксплуатировали чужой труд. Но разве мы можем упрекнуть их в том, что сами они были бездельниками или не стремились к доброте, человеческому состраданию, духовному совершенству? Вместо того чтобы понять их, всмотреться и вслушаться в истоки их веры и Божественного промысла, разглядеть границы их подвижничества, мы посылаем на них проклятья и разрушаем Бога в самих себе. Стремясь
Феофан не перебывал. Сергий говорил правду.
5
А с утра знакомый матросик обнадежил, сказал:
— Прогноз нормальный, если синоптики не врут на этот раз. Кэп дал команду в тринадцать ноль-ноль отчаливать.
Ветер как будто и в самом деле приутих, но не настолько, чтобы радоваться: дальние, лежащие в голомени за бухтой скалы осыпались рваной белой пеной, там вовсю гулял взводень. Но ничего не оставалось делать, надо было верить этим вечным путаникам-синоптикам, не всегда же они пальцем в небо да по принципу о-бе-эс — «одна бабушка сказала».
Феофан первым делом купил билет до Архангельска Сергию. Тот пучил глаза, махал руками и отнекивался, но Феофан был тверд, знал — делает доброе дело, с размахом шутил и маленько паясничал:
— Да-а, ла, че там, пошлешь ведь потом мне обратно кровные мои, в непомерных трудах заработанные, куда денесся. Че тебе, на паперти тут сидеть теперь с протянутой шляпой?
В общем, купил билет — и все. Сергий обрадовался сразу, побежал в какой-то дом, где лежали его вещи, а Феофан направился туда, куда ему хотелось зайти еще раз. По дороге, на Соборной площади, увидел жиденькую цветастую кучу людей, сгрудившихся, слушающих кого-то.
«Экскурсия», — догадался Феофан и подошел.
Экскурсию вела маленькая полненькая женщина лет сорока, черненькая, волосы в кудряшках, носик остренький, очки...
«Ну и страхолюдина, — подумал Феофан с полной, в общем, равнодушностью. — Мымра».
Вела она себя и свою экскурсию суконно строго, как часто ведут себя некрасивые женщины, чтобы показать свою никому не нужную независимость, рассказывала о соборном ансамбле. Пустые, скучные слова...
— Ладно, — вклинился в экскурсию Феофан, — скажите нам, как отапливались все эти хоромины?
Гид замялась, но ответила бойко — подготовленная мадам.
— Как обычно, печами голландского типа. Как все такого рода постройки на Севере.
«Ни хрена не знает, зараза! — возмутился про себя Феофан. — Дурит народ! Голландского типа... Сама ты голландского типа!» — и уел экскурсовода громко, принародно:
— Весь этот, как вы говорите, ансамбль соборный отапливался от одной печки, которая располагалась под Успенской церковью, вон там, — Феофан был хорошо подготовлен Сергием. — Монахи это изобрели сами. В наше время эту систему сломали зачем-то. Вам бы это надо знать, как экскурсоводу.