Четыре пера
Шрифт:
— Грядет заварушка, — сказал Тренч — именно это обсуждали трое из четверых.
Через некоторое время, однако, Гарри Фивершем заговорил о другом.
— Я рад, что вы сегодня обедаете со мной. Я телеграфировал и Каслтону, это офицер из нашего полка, — объяснил он Дюррансу, — но он обедает с большой шишкой из Военного министерства, а потом отбывает в Шотландию, так что не смог прийти. У меня есть кое-какие новости.
Три его приятеля подались вперед, всё еще поглощенные главной темой. Но Гарри Фивершем собирался сообщить новости не о близящейся войне.
— Я приехал в Лондон только сегодня утром, — слегка смущенно сказал он. — Несколько недель
Дюрранс оторвал взгляд от скатерти и спокойно посмотрел на друга.
— И?
— Я помолвлен.
Дюрранс поднес бокал к губам.
— Что ж, тогда удачи тебе, Гарри, — вот и всё, что он сказал.
Пожелание так кратко выраженное, но Гарри оно показалось вполне достаточным. В их дружбе не было места нежностям. Да в них и не было необходимости. Оба прекрасно это понимали и ценили настоящую и крепкую дружбу, которая никогда не оскудеет и всегда придет на помощь, до конца дней, хотя они никогда об этом и не говорили. Оба ценили эту дружбу как редкий и бесценный дар, но оба знали, что она накладывает серьезные обязательства. Но если понадобится чем-то пожертвовать, они готовы, не стоит даже об этом упоминать. Возможно, именно понимание силы их дружбы и вызывало сдержанность на слова.
— Благодарю, Джек! — ответил Фивершем. — Спасибо за добрые пожелания. Это ведь ты познакомил меня с Этни, я никогда этого не забуду.
Дюрранс неспешно поставил бокал. Несколько мгновений он молчал, разглядывая скатерть и положив руки на край стола.
— Да, — бесстрастно произнес он. — Тогда я оказал тебе услугу.
Казалось, он хочет еще что-то прибавить, но колеблется. Однако резкий и будничный голос капитана Тренча, весьма ему подходящий, избавил Дюрранса от этой необходимости.
— И что это меняет? — спросил Тренч.
Фивершем переместил во рту сигару.
— В смысле, оставлю ли я службу? — медленно выговорил он. — Не знаю.
Дюрранс воспользовался моментом, чтобы встать из-за стола и подойти к окну, отвернувшись от товарищей. Фивершем принял этот резкий жест за неодобрение и обратился к спине Дюрренса, а не к Тренчу.
— Не знаю, — повторил он. — Нужно подумать. Всё обговорить. С одной стороны, конечно, мой отец, карьера и всё такое. С другой стороны — ее отец, Дермод Юстас.
— Он хочет, чтобы ты подал в отставку? — спросил Уиллоби.
— Как всякий ирландец, он наверняка против любой законной власти, — засмеялся Тренч. — Но должен ли ты на это подписываться, Фивершем?
— Дело не только в этом. — Гарри по-прежнему адресовал свои объяснения спине Дюрранса. — Дермод стар, его поместье приходит в упадок, и есть множество других проблем. Ты же знаешь, Джек?
На прямое обращение Дюррансу пришлось ответить, и он рассеянно произнес:
— Да, я знаю. — И добавил, будто цитируя модное словечко: — Если захочешь виски, дважды стукни ногой по полу, слуги поймут.
— Именно так, — сказал Фивершем. Он продолжил, тщательно подбирая слова и не сводя взгляда со своего друга: — А кроме того, дело еще в Этни. Она — дочь своей страны и любит ее до мозга костей. Не думаю, что она будет счастлива в Индии, да и в любом другом месте вдалеке от Донегола, запаха его торфяников, ручьев и темных дружелюбных холмов. Нужно принимать это в расчет.
Он подождал ответа, а не дождавшись, снова заговорил. Дюрранс, однако, и не думал осуждать друга. Он знал, о чем говорит Фивершем, и хотел, чтобы тот не умолкал еще некоторое время, но не обращал внимания на его слова. Он неотрывно смотрел в окно. Перед его глазами озаряли небо яркие
Под его ногами, далеко внизу, лежал Сент-Джеймсский парк, молчаливый и темный, спокойное озерцо мрака посреди сияния и шума. Дюррансу хотелось ускользнуть из этой комнаты в одиночество парка. Но он не мог сделать этого без объяснений. А потому так и не повернулся к товарищам, прижался лбом к стеклу и понадеялся, что его друг продолжит говорить. Сейчас Дюррансу предстояло принести ту жертву, о которой нельзя упоминать, нельзя выдать этого ни единым жестом.
Фивершем продолжал говорить, и хотя Дюрранс его не слушал, капитан Тренч, напротив, слушал внимательно. Гарри Фивершем явно серьезно поразмыслил над своими словами, а не придумывал отговорки, и капитана Тренча это вполне удовлетворило.
— Ну что ж, я пью за тебя,Фивершем, — сказал он, — со всеми подобающими пожеланиями.
— Я тоже, старина, — добавил Уиллоби, послушно следуя примеру старшего по званию.
Оба выпили за здоровье товарища, а когда пустые бокалы звякнули о стол, в дверь постучали.
Два офицера переглянулись. Дюрранс отвернулся от окна.
— Войдите, — сказал Фивершем, и лакей подал ему телеграмму.
Фивершем беспечно разорвал конверт и так же беспечно прочитал телеграмму, а потом замер, не сводя глаз с клочка розовой бумаги, его лицо стало необыкновенно серьезным. Так он сидел некоторое время, скорее задумчиво, нежели пораженно. В комнате повисла тишина. Гости Фивершема отвели от него взгляды. Дюрранс снова повернулся к окну, Уиллоби крутил усы, изучая потолок, капитан Тренч подвинул стул и уставился на пламя в камине, но все напряженно ждали. Как будто по пятам хороших новостей Фивершема в дверь постучалась беда.
— Ответа не будет, — сказал Гарри и снова замолчал.
Он поднял голову и посмотрел на Тренча, словно хотел что-то сказать, но передумал и снова погрузился в размышления над телеграммой. Через мгновение тишину прервали, но не один из неподвижно ожидающих мужчин в комнате. Прервали ее снаружи.
Через открытое окно с пугающей ясностью донеслась призывная барабанная дробь и звуки горна с плаца у казарм Веллингтона, музыка затихала, когда оркестр отдалялся, а потом снова нарастала. Фивершем не изменил позу, но, похоже, слушал не менее внимательно, чем читал. В последующие годы этот момент вновь и вновь будет вставать перед глазами каждого из трех гостей Гарри. Освещенная комната, пылающий камин, открытое окно с видом на мириады лондонских фонарей, Гарри Фивершем, сидящий перед телеграммой, громкий призыв горнов и барабанов, а потом музыка стихла — все эти детали рисовали яркую картину даже через многие годы, хотя их значение сейчас никто и не осознавал.
Как они помнили, Фивершем резко поднялся, не успела стихнуть барабанная дробь. Он скомкал телеграмму и кинул ее в огонь, а потом, прислонившись к боковой стенке камина, снова повторил:
— Я не знаю.
Словно он выкинул это сообщение из головы, о чем бы оно ни было, и подвел итог прежнему разговору. Итак, долгая тишина прервалась, и чары рассеялись. Пламя лизнуло телеграмму, и она дернулась, словно раненое живое существо. Она частично развернулась и на секунду предстала четкой и гладкой, еще нетронутой пламенем, так что несколько слов разборчиво проступили в желтоватом сиянии. Потом пламя охватило и эту часть, и через миг буквы съежились и почернели. Однако капитан Тренч всё это время смотрел в огонь.