Четыре пера

Мейсон Альфред

— А теперь? — повторила она.

— Я остаюсь вашим другом, что для меня предпочтительнее, чем быть нелюбимым мужем, — очень мягко произнес он.

Этни не возражала. Решение было принято за неё.

— Сегодня вы отослали Гарри, — сказал Дюрранс. — Вы попрощались с ним дважды.

При слове «дважды» Этни подняла голову, но прежде чем она смогла заговорить, Дюрранс пояснил:

— Первый раз в церкви, снова по подсказке вашей скрипки, — и он взял инструмент с кресла, на которое Этни положила скрипку. — Она стала очень хорошим другом, ваша скрипка, — сказал

он. — Хорошим другом для меня, для всех нас. Вы это очень скоро поймёте, Этни. Я стоял у окна, пока вы играли. Я в жизни не слышал ничего печальнее, чем ваше прощание с Гарри Фивершемом, и все же это была благородная печаль. Это была настоящая музыка, а вовсе не жалоба.

Он снова положил скрипку в кресло.

— Я собираюсь отправить посыльного в Ратмаллан. Сегодня Гарри уже не успеет пересечь бухту Лох-Суилли. Посыльный привезет его завтра.

Этот день для Этни полнился эмоциями и сюрпризами. Когда Дюрранс наклонился к ней, то понял, что она тихо плачет. На этот раз она не сумела сдержать слезы. Он взял шляпу и бесшумно прошел к двери. Когда он открыл её, Этни встала.

— Постойте, — сказала она, отходя от камина, и вышла в центр комнаты. — А как окулист в Висбадене? Он дал вам надежду?

Дюрранс сомневался, солгать или сказать правду.

— Нет, — ответил он наконец. — Надежды нет, однако я не настолько беспомощен, как когда-то опасался. Я ведь передвигаюсь, не так ли? Возможно, на днях я отправлюсь в путешествие, долгое путешествие среди удивительных людей Востока.

Он отправился по делам. Дюрранс надолго усвоил урок, его научила скрипка. В тот же вечер она звучала снова и, хотя другим голосом, высказала ту же мысль. Настоящая музыка не лжет.

Глава тридцать четвертая

Конец

В начале лета следующего года двое пожилых мужчин сидели на террасе Брод-плейс, читая газеты после завтрака. Тот, что постарше, перевернул страницу.

— Как я погляжу, Осман Дигна вернулся в Суакин, — сказал он. — Скорее всего, грядет заварушка.

— Ага, — отозвался другой, — но большого вреда он не причинит.

И отложил свою газету. Тихая английская деревушка перед его глазами исчезла. Он видел только белый город на Красном море, мерцающий в жаре, вокруг него бурые равнины со спутанной травой и в отдалении — тянущиеся до Кхор-Гвоба холмы.

— Душное местечко Суакин, да, Сатч? — сказал генерал Фивершем.

— Ужасно душное. Я слышал про офицера, упавшего на параде в шесть часов утра из-за солнечного удара, хотя и был в тропическом шлеме. Да, город с удушающей жарой! Но я был рад там побывать, очень рад, — сказал он с чувством.

— Да, — оживленно сказал Фивершем, — горные козлы, а?

— Нет, — ответил Сатч. — Всех горных козлов на мили вокруг перестреляли английские гарнизоны.

— Нет? Чем же тогда заняться? Нечем?

— Да, нечем, Фивершем. Заняться нечем.

И оба снова углубились в чтение. Но вскоре лакей принес каждому

пачку писем. Генерал Фивершем бросил быстрый взгляд на конверты, выбрал одно письмо и удовлетворенно хмыкнул. Он вынул очки из футляра и нацепил их на нос.

— Из Рамелтона? — спросил Сатч, бросая газету на террасу.

— Из Рамелтона, — ответил Фивершем. — Сначала я закурю сигару.

Он положил письмо на стоящий между ними садовый столик, вытащил из кармана портсигар, и несмотря на нетерпение лейтенанта Сатча начал обрезать и раскуривать сигару с предельной тщательностью. Старик стал эпикурейцем в этом отношении. Письмо из Рамелтона было роскошью, которой следовало насладиться с полным комфортом. Он удобно устроился в кресле, вытянул ноги и раскурил сигару, убедившись, что она хорошо скручена. Затем он снова взял письмо и открыл его.

— От него? — спросил Сатч.

— Нет, от неё.

— Вот как!

Генерал Фивершем читал письмо медленно, а лейтенант Сатч пытался не смотреть на него через столик. Когда генерал закончил, он вернулся к первой странице и начал перечитывать.

— Есть новости? — спросил Сатч небрежно.

— Они очень довольны домом после восстановления.

— Что-нибудь еще?

— Гарри завершил шестую главу своей книги про войну.

— Хорошо, — сказал Сатч. — Вот увидишь, он отлично справится. У него есть воображение, он знает местность и видел войну. Кроме того, он бывал на базарах и видел оборотную сторону.

— Да. Но мы с тобой не будем читать, Сатч, — сказал Фивершем. — Нет, не так. Ты можешь прочесть, потому что дашь мне сто очков вперед.

Фивершем вернулся к письму, и Сатч спросил:

— Что-нибудь еще?

— Да. Они приедут сюда через две недели.

— Хорошо, — сказал Сатч. — Я их дождусь.

Он прошелся по террасе и вернулся обратно. Фивершем сидел с письмом на коленях и хмурился с недоумением на лице.

— Знаешь, Сатч, я так и не понял, — сказал он. — А ты?

— Да, думаю, я понял.

Сатч не пытался объяснить. «Это даже хорошо, — подумал он, — что Фивершем никогда не поймет. Ибо он не мог понять, не упрекая себя».

— Ты встречал Дюрранса? — неожиданно спросил генерал.

— Да, я много раз видел Дюрранса. Он сейчас за границей.

Фивершем обернулся к другу.

— Когда ты отправился в Суакин, он приехал в Брод-плейс и мы с полчаса поговорили. Он был лучшим другом Гарри. Что ж, этого я тоже никогда не понимал. А ты?

— Да, я понял.

— Хм! — сказал генерал Фивершем.

Он не просил объяснить, а как обычно просто изгонял все непонятные вопросы из мыслей. Он не стал читать другие письма. Просто курил сигару, смотрел на летний пейзаж и слушал доносящиеся из полей звуки. Сатч прочитал свою почту, и лишь тогда Фивершем снова заговорил.

— Я вот что подумал, — сказал он. — Ты заметил дату, Сатч?

Сатч быстро поднял голову.

— Да, — сказал он, — ровно через неделю будет годовщина нашей атаки на редан и день рождения Гарри.

— Именно, — ответил Фивершем. — Почему бы нам опять не начать крымские ночи?