Четыре сезона

Кинг Стивен

– Ничего, – буркнул Тодд.

Они свернули на улочку, где жил старик.

– А что если я угадаю? – Дюссандер произнес это не без скрытого злорадства. – Когда ты зашел за мной, ты со страхом думал о том, как бы я не допустил за обедом какой-нибудь оплошности… не «раскололся» – так, кажется, вы выражаетесь? Но отступать было поздно, все предлоги, почему я не могу к вам прийти, ты давно использовал. Теперь ты злишься, потому что вечер прошел гладко. Я угадал?

– Не все ли равно, – огрызнулся Тодд.

– А почему, собственно, он не должен

был пройти гладко? – не отступал Дюссандер. – Тебя на свете не было, когда я играл и не в такие игры. Вообще, ты тоже молодец, умеешь хранить тайну. Что да, то да. Но и ты должен признать: сегодня я был хорош! Я просто очаровал твоих родителей. Очаровал!

И вдруг Тодда словно прорвало:

– Никто вас не просил!

Дюссандер остановился.

– Не просил? Вот как? А я думал, ты в этом заинтересован, мой мальчик. Вряд ли они теперь будут возражать против того, чтобы ты приходил ко мне «почитать».

– Разбежались! – в запальчивости выкрикнул Тодд. – Может, мне от вас ничего больше не нужно! Никто меня, между прочим, не заставляет торчать в вашей конуре и смотреть, как вы поддаете не хуже, чем алкаши на вокзале. Никто, понятно! – В его голосе, пронзительном, дрожащем, звучали истерические нотки. – Хочу – прихожу, не захочу – не приду.

– Не кричи. Мы не одни.

– А мне плевать! – с вызовом бросил Тодд и зашагал дальше, демонстративно избегая зонта.

– Ты прав, никто тебя не заставляет. – Дюссандер помедлил, а затем рискнул пустить пробный шар: – Не хочешь – не приходи. Я ведь могу пить и в одиночестве, мой мальчик. Могу, представь себе.

Тодд злобно посмотрел на него.

– Знаю, к чему вы клоните.

Дюссандер изобразил на лице улыбку.

– Все, разумеется, будет зависеть от тебя.

Они остановились перед цементной дорожкой, что вела к дому старика. Дюссандер нашаривал в кармане ключ. Артрит напомнил о себе мгновенной вспышкой в суставах и тут же затаился в ожидании. Дюссандер начинал догадываться, чего он ждет: он ждет, когда я останусь один, вот тут-то он и развернется.

– Между прочим… – начал Тодд, словно задыхаясь, – если б мои про вас узнали… если бы я им только рассказал, они бы плюнули вам в лицо… они бы вам так накостыляли…

Дюссандер в упор разглядывал мальчишку. Тодд – бледный, осунувшийся, с воспаленными от бессонницы глазами – выдержал его взгляд.

– Ну что ж, я бы скорее всего вызвал у них отвращение, – промолвил Дюссандер, хотя у него было такое чувство, что Боуден-старший сумел бы, вероятно, на какое-то время подавить в себе отвращение, хотя бы затем, чтобы задать ему несколько вопросов… вроде тех, которые ему задал Боуден-младший. – Да, отвращение. Но любопытно, какие чувства вызовет у них сообщение, что их сын, все эти восемь месяцев зная, кто я есть, не сказал никому ни слова?

Тодд молчал.

– Короче, захочешь – приходи, – равнодушно сказал Дюссандер, – а нет – сиди себе дома. Спокойной ночи, мой мальчик.

Он повернулся и пошел к дому. Тодд, потерявший

дар речи стоял под моросящим дождем и тупо смотрел ему вслед.

Март 1975 В тот день мальчик пришел раньше обычного, гораздо раньше чем заканчивались занятия в школе. Дюссандер в кухне пи свое виски из щербатой пивной кружки, на ободке которой было написано: «Кофейку не желаете?» Он перенес кресло-качалку на кухню, и теперь он пил и качался, качался и пил, отбивая такт шлепанцами по линолеуму. Он уже, что называется, «плавал».

Ночные кошмары давно его не мучили. Но сегодня приснилось что-то чудовищное. Такого еще не было. Он успел вскарабкаться до середины холма, когда они настигли его и поволокли вниз. Чего только с ним не проделывали! Он проснулся – точно по нему прошлась молотилка. Но на этот раз самообладание быстро к нему вернулось: он знал противоядие от ночных кошмаров.

Тодд ворвался в кухню – бледный, возбужденный, с перекошенным лицом. Дюссандер про себя отметил, как заметно мальчик похудел. Но, главное, глаза у него словно побелели от ненависти, и это не понравилось Дюссандеру.

– Сами заварили, теперь расхлебывайте! – с порога выкрикнул Тодд.

– Что я заварил? – осторожно спросил старик, внезапно догадываясь, в чем дело. Однако он не подал виду, даже когда Тодд с размаху обрушил на стол учебники. Какая-то книжка, скользнув по клеенке, шлепнулась на пол.

– Да, вы! – пронзительно крикнул Тодд. – А то кто же? Вы заварили эту кашу! Вы! – Щеки у него пошли пятнами. – И расхлебывать это придется вам, или я вам устрою! Вы у меня тогда попляшете!

– Я готов тебе помочь, – спокойно промолвил Дюссандер. Он вдруг заметил, что скрестил руки на груди, в точности как когда-то, его лицо выражало озабоченность и дружеское участие. Ничего больше. – А что, собственно, случилось?

– Вот что! – Тодд швырнул в него распечатанный конверт – не такой уж легковесный прямоугольник плотной бумаги кольнул его в грудь и упал на колени. Первым побуждением Дюссандера было встать и залепить мальчишке пощечину, он даже сам поразился силе вспыхнувшего в нем гнева. В лице он, однако, не изменился… То был, наверно, школьный аттестат, не делавший, надо думать, школе большой чести. Нет, это был не аттестат, а не вполне обычный табель с оценками, озаглавленный «Прогресс в учебной четверти». Дюссандер хмыкнул. Из развернутого листка выпала бумажка с печатным текстом. Дюссандер временно отложил ее и пробежал глазами оценки.

– По-моему, ты увяз по самую макушку, – произнес он не без скрытого злорадства. Лишь две оценки в табеле – по английскому языку и по истории США – были удовлетворительные. Все остальные – двойки.

– Это не я, – сквозь зубы процедил Тодд. – Это вы! Вы и ваши россказни! Они мне уже снятся. И учебник открываю, а в голове – они, только оглянулся – пора спать. Так кто виноват? Я, что ли? Я, да? Вы, может, оглохли?

– Я тебя хорошо слышу, – ответил Дюссандер и начал читать бумажку, выпавшую из табеля.