Четыре солнца
Шрифт:
Наконец, промелькнуло высказывание: тут действует «кара жлан», чёрный дракон, известный по степным мифам. Он выдыхает огонь на манер Змея Горыныча.
Считаем гласные, и оказывается, что одного е недостаёт: 7 4 3 7 4. Куда его вставить? Больше некуда, кроме как в Жля.
Даже неловко за такое лёгкое решение спорного вопроса. Раз желя, то безусловно правы те, кто видел здесь не половцев и не дракона. И насколько поэтичнее получившаяся картина, чем информация о военных действиях или о драконе, притянутом сюда за уши!
Перед этим стихом стоит такой:
О,Игорь действительно ушёл к морю. Он сравнён с соколом, во время охоты улетевшим далеко от гнезда и не имеющим сил вернуться. Нужен ли союз а, разве какое-нибудь противопоставление во фразе есть? Существует туманное объяснение: а непонятно, однако в контексте вроде бы уместно. Но вот и цифры указывают: у поэта его не было, он нарушает равенство.
Через несколько строк видим два а подряд:
Уныша бо градомь эабралы, а веселие пониче. (5 3 4 4 1) А Святъславъ мутень сонъ виде въ Киеве на горахъ. (5 2 4 1 1)Ну, и где же противопоставления? Кажется, будто поэт бездумно втыкал а куда попало. Но по арифметике видно, что он тут ни при чём. Союз вставлен кем-то из сказителей или переписчиков «Слова», знавшим былины и народные песни, где а употребляется очень часто (в другой роли — для зачина или ради соблюдения ритма).
Итак, автор поэмы куда лучше знал язык, чем может показаться по его многочисленным «ошибкам». Точнее, не только знал — это доступно и для иностранца, например, однако его речь всё-таки не будет по-настоящему русской, — поэт очень тонко чувствовал язык. Причём это чувство близко к нашему, так как сам язык оказывается современнее: он не книжный (книжники всегда отстают), а живой, народный.
О чём говорят гиганты
Поэзия — речь звучащая. Даже стихи, которые написаны не для чтения вслух, мы всё равно произносим хотя бы про себя. Иначе поэтам незачем было бы соблюдать стихотворные размеры и рифмовать: ведь ударные и безударные слоги, созвучия на бумаге не имеют значения. Один рифмует «мох — лёг», потому что произносит «лёх», у другого видим «лёг — бок», у третьего вообще «чириканье — чернильница».
Так же у древнего поэта: сколько а и я вместе, сколько у и ю вместе, и поровну ли а-я и у-ю — это интерес не к количеству разных значков на письме, а к их звучанию. Стихи в ту пору и предназначались не для чтения глазами, а для пения перед слушателями. Сам поэт назвал своим предшественником Бояна и сообщил: тот именно пел. Стихосложение «Слова о полку Игореве» воссоздаёт произношение автора, подобно фильтру радиоприёмника, отсекающему помехи, какие возникли на 800-летней дороге.
С другой стороны, поэма дошла до нас
Так что же такое «Слово» — устное произведение, которое могло быть и не записано, или письменное (что не исключало его исполнения вслух)?
Прежде чем предложить ответ, обратимся к самому длинному из стихотворных размеров, имеющих у нас хождение, — к гекзаметру. «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына» — с этого начинается изучение античной литературы. Здесь 17 слогов. Чем больше их будет, тем труднее окажется воспринять ритм, да и смысл строки: пока она приблизится к концу, уже забудется начало.
А теперь возьмём один из стихов «Слова»: Уже бо беды его пасеть птиць подобью, вълци грозу въсрожать по яругамъ, орли клектомь на кости звери зовуть (5 11 6 6 5). Тридцать три слога!
Другая цитата: Ту ся копьемъ преламати, ту ся саблямъ потручяти о шеломы половецкыя на реце на Каяле, у Дону великаго (13 8 8 5 5). Тридцать девять слогов.
А князи сами на себе крамолу коваху, а погании сами, победами нарищуще на Русскую землю, емляху дань по беле отъ двора (15 7 8 7 8). Сорок пять слогов.
И вот, возможно, самый длинный пример, какой есть в поэме:
Тогда великий Святъславъ изрони злато слово, слезами смешено, и рече: «О, моя сыновца Игорю и Всеволоде, рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити (досаждать мечами половцам), а себе славы искати!»Здесь 15 а-я, 15 о, 15 е, 15 и-ы. Лишними оказались 4 у-ю. Шестьдесят четыре слога!
Цитирование можно продолжить. Стихов, превышающих по длине строку гекзаметра, в поэме далеко за сто.
Конечно, трудно вообразить человека, который был бы в силах на слух оценить точность равенства или хотя бы определить его тип: трёхкратное ли оно, например, или пятикратное, или сложное, — тем более что они чередуются как будто без всякого порядка. Естественнее предположить, что подсчёты вёл не слушатель, а читатель. Он получал удовольствие от формы, как мы, читая стихотворение, можем обращать внимание на рифмы и восхищаться ими. Правда, очень уж продолжителен путь к такому математико-поэтическому наслаждению. Но ведь это была наша первая система стихосложения, не приходится требовать, чтобы она удовлетворяла придирчивый взгляд из-за восьми столетий. Не исключено и то, что поэт не имел в виду ничьих подсчётов, слушатель только чувствовал какое-то особое очарование стихов, а объяснить его не мог.