Четырехугольник
Шрифт:
Ответ пришел на следующий день. Удивительно, но все это время Юрий Матвеевич, чего никогда с ним не случалось, испытывал сильное волнение, он, словно мальчишка, ждал ее ответ, мечтал о ней и сам же смеялся над собой. И опять-таки, сам же и поставил себе диагноз: влюблен. Но вовсе не так, как влюбляются мальчишки, бескорыстно и бездумно. Он влюблен был от одиночества, от неустроенности собственной жизни, от того, что до сих пор жил не так, как бы ему теперь хотелось. От того, что Ольга Николаевна не любит его, да и не любила, она вообще не умеет любить, и он тоже не любит ее. Когда-то был секс, но давно закончился, превратился в медицинскую процедуру.
Вот
Юлия Савченко – так звали поэтессу из Сызрани – прислала, как просил Новиков, фото и биографию. И еще письмо. Очень вежливо благодарила и обещала прислать новые стихи. И не только стихи, но еще и эссе о ныне здравствующих и ушедших поэтах. Одно эссе – про Фета – она вложила отдельным файлом. Новиков прочел и был потрясен: Фет и Мария Лазич, смерть девушки, страдание и несчастная, безвыходная, трагическая любовь – он, конечно, все это знал, но как она написала!..
Чуть успокоившись, Новиков почувствовал легкую досаду за ее романтический взгляд. Фет – вне критики, святой? Сентиментальный, рассудочный немец. Немецкая кровь. Довел девушку до самоубийства и пишет. Страдает. «А сам, сам? – Новиков почувствовал отвращение к себе. – Тоже немец?»
Одно было очевидно, что Юлия не простая провинциалка, не просто стихи пишет, как другие. Однако ее не слишком печатают. И что в провинции она страдает от невостребованности. «Проблема небольших городов – там нет места большому таланту. Оттуда бежать нужно», – Новиков не знал, должен ли он радоваться или печалиться.
Но, главное, фото. Юлия оказалась красива. С золотыми кудрями, с голубыми глазами, с чуть вздернутым носиком. Тонкие наманикюренные пальцы держали микрофон. Так хороша, что Новиков почувствовал стеснение в сердце. Услышал голос: чистое серебро. Представил, как она читает. На фото ей лет тридцать пять – сорок. А может, меньше. Но… Это могло быть старое фото.
Из биографии Новиков выяснил, что она журналистка и автор четырнадцати книг. Наверное, не очень молодая.
«Чего ты хочешь, Юра? – спросил он себя. – Чтобы ей было двадцать лет? Или двадцать пять?»
Нет, двадцать лет было бы слишком. Он не мог представить, что станет делать с двадцатилетней. Тем более сейчас они совсем другие. Прагматичные. А он не олигарх…
Лет сорок-пятьдесят, или чуть больше, было б идеально для него. В бальзаковском возрасте женщины в самом соку. И без предрассудков…
Про мужа она не упомянула. Да и с какой стати? Юрий Матвеевич залез в интернет и долго искал – с интернетом он был на «вы». Наконец нашел Юлию Савченко. Среди Савченко с именем Юлия имелось аж три поэтессы, но свою Новиков узнал сразу!
Любовь – не когда прожигает огнем,когда проживают подолгу вдвоем,когда унимается то, что трясло,когда понимается все с полусло…Любовь – когда тапочки, чай и очки,когда близко-близко родные зрачки.Когда не срывают одежд, не крадут –Во сне укрывают теплей от простуд.КогдаСомнений у Новикова почти не оставалось. Едва ли такое можно придумать! Он почувствовал зависть, потому что у него никогда ничего подобного не было. Были женщины, много, а – не было…
Но ведь такая не изменит, не уйдет от мужа, не кинется на шею другому оттого, что он главный редактор. Тем более бездумно. Ни за какие коврижки. Она, может, и в своей Сызрани сидит из-за мужа. Она не уедет в Москву, будет охранять свое гнездышко. Своего…
Но кто же он, этот счастливчик?
Счастливчик? Однако:
Твой бедный разум, неподвластный фразам,напоминает жаркий и бессвязныйтот бред, что ты шептал мне по ночам,когда мы были молоды, безумны,и страсти огнедышащий Везувийобъятья наши грешные венчал.Во мне ты видишь маму или дочку,и каждый день – подарок и отсрочка,но мы теперь – навеки визави,я не уйду, я буду близко, тесно,я дочь твоя, и мать, сестра, невеста,зови, как хочешь, лишь зови, зови…О ком это она, о муже? Новиков не решился спросить. Он знал: все со временем разъяснится.
В конце года, то есть всего через пару месяцев, лучшие авторы журнала выступали на радио, и Юрий Матвеевич пригласил Юлию в Москву. Сам. Лично. Он жаждал ее увидеть! Услышать! Новикову плохо было одному…
В это самое время у Ольги Николаевны вышла новая книга, и на книжной выставке ее торжественно презентовали. Во главе стола сидела сама Шуткина, в неизменных черных очках и в черных, без пальцев, перчатках. Новиков обязан был присутствовать, но – один, один… Верно говорят, что одиночество особенно тяжко на людях. Между тем Юрий Матвеевич тихо начинал ненавидеть Шуткину: от нее зависело напечатать новиковские рассказы и тем самым пропустить Новикова в классики.
Ольга Николаевна радовалась, как девочка. Новиков читал это по ее глазам. На сей раз это был исторический роман из рифейской старины, в котором правды содержалось не больше, чем золота в медных монетах, – Варварина терпеть не могла рыться в архивах. Но какое это имело значение? Кому нужна правда? Намного важнее казалось то, что Варварина снова замахивалась на Премию, тем более что Маша Шуткина выступала одним из главных учредителей этой самой Премии.
С Машей у Новикова имелись свои счеты: когда-то – он не был еще главным редактором – Новиков помог ей напечататься в журнале. Но Маша Шуткина оказалась на редкость неблагодарной. Вот и на сей раз слукавила старая карга: сама подошла к Новикову – неудобно было не подойти – и протянула руку в перчатке с голыми костлявыми пальцами.