Чейзер (Chaser)
Шрифт:
Когда Мак проявил истинную суть — "ну, кто здесь мужчина?" — и погрузился в нее, Лайза потеряла остатки мыслей. Ее распластывали, прижимали к кровати, в нее входили так глубоко, что становилось трудно дышать. Жар его тела, скольжение вперед-назад, собственные стоны… Ей казалось, что ее берут не членом, что дело даже не в огромном проникающем до глубочайших точек органе, а в том, что невидимой силой завоевывают, связывают и обволакивают саму ее женскую сущность. Что настоящая борьба и страсть протекают не здесь, на поверхности, где скользят друг по другу
Память не оставила лишних деталей: ни сколько прошло времени, ни как долго все продолжалось. Только нужные: ее бурный, сотрясающий каждую клетку оргазм; подмятое, сжатое крепкими руками тело; продолжающий скользить внутри сделавшийся почти стальным член и через какое-то время, сопровождающиеся хриплым рыком, судороги мужских ягодиц под ее пальцами.
А потом была теплая пустота — вязкая, наполненная сладостью и мягкостью; разбуженный фонтан все еще изрыгал, выплескивал на поверхность сгустки света — отголоски судорог оргазма, и липкий, сделавшийся мягким пенис, вдавившийся в ее попку, когда они, изнуренные, лежали на боку.
Тишина, удовлетворение, покой. Довольный усмиренный Бог страсти.
Лайза так и заснула — разнеженная, мягкая, доведенная в сознании почти до амебной примитивности — в чужой спальне, в руках Чейзера.
Сквозь занавески сочился утренний свет.
Наверное, нужно было корить себя и переживать.
Думать, заниматься самобичеванием, делать выводы и работать над ошибками, но Лайзе, почему-то не хотелось. Лежа с закрытыми глазами, она улыбалась; живот поглаживала теплая мужская ладонь.
— Ты еще вкуснее, чем я думал.
Какой же хриплый у него со сна голос. Ее улыбка растеклась шире. Нет, она так и осталась амебой — логика домой не вернулась.
Да, вчера она пришла в магазин, стянула с полки трюфель, рассосала его и зажмурилась от удовольствия. Хорошо? Да просто чудесно, чего врать-то…
Насытилась ли она?
Лайза прислушалась к внутренним ощущениям и с некоторым стыдом призналась себе, что нет, скорее, оголодала. Один трюфель — это мало. Это затравка. Теперь хотелось еще парочку и вон ту шоколадку и… в общем, нет, из магазина она уйдет только тогда, когда перепробует решительно все. Дотянется до самого вкусного, набьет им не только полный рот и желудок, но и доведет до эстетического экстаза все центры возбуждения.
Странно, она как будто перестала быть собой, сделалась кем-то еще, другой Лайзой: немного распущенной, раскрепощенной, свободной и крайне этим довольной. Без мыслей, без самоупреков, без надоевших до зубной боли рамок в голове.
Это с ним она становилась такой. Именно с ним, с этим мужчиной…
Нет, некоторый стыд все же был. Не стыд даже, напряжение: что будет дальше? Постель всегда усложняет отношения. А у них и отношений вроде бы нет…
Последняя мысль быстро отправилась в дальний чулан; прижимающийся сзади орган, ранее расслабленный, теперь значительно
— Это что — "Доброе утро"?
— Именно. Привыкай. Так будет каждое утро.
— Ну уж нет!
Лаза рассмеялась и перевернулась на спину, открыла глаза и залюбовалась чуть помятым спросонья лицом с зеленовато-коричневыми глазами и отросшей щетиной.
— Если у вас, мужчин, с этим просто, то нам, женщинам, знаешь ли, требуется больше времени. Мы так быстро не раскачиваемся.
— Вы прекрасно раскачиваетесь, если делать все правильно: аккуратно, медленно и очень ласково. Пальчиками, а лучше языком…
Она покраснела прямо с утра. Ох уж эта дьявольская улыбка!
Чтобы скрыть смущение, Лайза вновь повернулась набок.
— Мы будем пробовать разные способы. Каждое утро находить что-нибудь новое.
Какое еще каждое утро? У них осталось от силы одно или два. Сегодняшнее и завтрашнее. Но об этом вслух не стоит, не сейчас.
Шеи коснулся мягкий пробуждающий во всех смыслах поцелуй.
— Не думай, что у тебя все выйдет так же легко, как вчера: дотронешься — и я твоя.
— М-м-м? — промурчали в ответ. — Ты так думаешь? Неужели будешь сопротивляться?
Незаметное движение бедрами, и вставший пенис проскользнул между ягодицами, уперся прямо во вход; Лайза попыталась вывернуться.
— Эй, какой же ты наглый!
Руки тут же прижали ее к крепкому мужскому животу и надежно зафиксировали на месте.
— Я? Не-е-ет. — Мягкий, елейный голос. — Наглый, это когда вот так.
Очередное секундное движение и упругая головка погрузилась внутрь на несколько сантиметров. Погрузилась легко и плавно. Значит, она, вопреки собственным убеждениям, раскачалась и увлажнилась довольно быстро.
Если с ним вообще возможно "просохнуть".
Лайза дернулась еще раз. Не сильно, больше для того, чтобы не показать, что уже сдалась, хотя меж бедер все плавилось, исходило жаром и пульсировало. С каждой секундой влагалище все сильнее истекало влагой.
Леденец. Леденец, насаженный на палочку — вот кем она себя чувствовала. Насадили и зафиксировали. Хотелось насадиться глубже, но Лайза не решалась двинуться, боялась, что крышу сорвет окончательно.
— Ну, как, это наглый? — продолжали мурчать сзади. — Нет, я думаю, еще нет. А если так?
Член скользнул глубже и снова застыл; хотелось дрожать от того, насколько приятно и сладко распирало изнутри.
— А теперь? — шепнули в ухо.
— Ты не просто наглый… — хрипло ответила Лайза. — Ты невыносим.
— Нет, невыносимым бы я стал, если бы сделал так.
Мягкое надавливание, и теперь она "леденец": насадилась на палочку почти до основания. Из горла вырвался непроизвольный стон.
— Невыносим!
— Замечателен.
Мак начал медленно двигать бедрами, вошел до конца, застыл, неторопливо вышел, почти выскользнул и вновь плавно вошел внутрь. Одна рука сползла с живота, и пальцы принялись нежно поглаживать скользкий разбухший клитор.