Чингисхан
Шрифт:
Снова все монголы подхватили припев:
Ох, мои богатства и слава!Молодой певец продолжал:
Если сядешь на коня лихого,Станут близки дальние просторы,Если поразить врага лихого,Прекратятся войны и раздоры.Монголы опять повторили припев, и старый монгол запел:
Знает всяк, кто видел Чингисхана,В мире нет богатыря чудесней,Воздадим же славу ЧингисхануИ дарами нашими и песней! [113]113
Стихотворная
– Воздадим же славу Чингисхану! – воскликнули монголы. – И сегодня будем веселиться! – поддержала толпа. Все засвистали, загукали и захлопали в ладоши.
В середину круга пробрались плясуны и вытянулись в два ряда, лицом к лицу. Под пение монголов и удары бубнов они стали плясать на месте, подражая ухваткам медведей, переваливаясь, притопывая и ловко стукая друг друга подошвами. Разом выхватив мечи, они принялись высоко прыгать, размахивая оружием, сверкая сталью клинков в красном зареве пылающих костров.
Чингисхан, собрав в широкую пятерню рыжую жесткую бороду, сидел неподвижный и безмолвный, с горящими, как угли, немигающими глазами.
Пляски и крики оборвались… Новый певец начал мрачную и торжественную песню, любимую песню Чингисхана.
Вспомним,Вспомним степи монгольские,Голубой Керулен,Золотой Онон!Трижды тридцатьМонгольским войскомВтоптано в пыльНепокорных племен.Мы бросим народамГрозу и пламя,Несущие смертьЧингисхана сыны.Пески сорокаПустынь за намиКровью убитыхОбагрены.«Рубите, рубитеМолодых и старых!Взвился над вселеннойМонгольский аркан!»Повелел, повелелТак в искрах пожараКраснобородый бич небаБатыр Чингисхан.Он сказал: «В ваши ртыПоложу я сахар!Заверну животыВам в шелка и парчу!Всё – мое! Всё – мое!Я не ведаю страха!Я весь мирК седлу моему прикручу!»Вперед, вперед,Крепконогие кони!Вашу теньОбгоняет народов страх…Мы не сдержим, не сдержимБуйной погони,Пока распаленныхКоней не омоемВ последнихПоследнего моря волнах… [114]114
Стихотворная обработка песни А. Шапиро.
Слушая любимую песню, Чингисхан раскачивался и подпевал низким хриплым голосом. Из его глаз текли крупные слезы и скатывались по жесткой рыжей бороде. Он вытер лицо полой собольей шубы и бросил в сторону певца золотой динар. Тот ловко его поймал и упал ничком, целуя землю. Чингисхан сказал:
– После песни о далеком Керулене мою печень грызет печаль… Я хочу порадоваться! Ойе, Махмуд-Ялвач! Прикажи, чтобы эти девицы спели мне приятные песни и меня развеселили!
– Я знаю, какие песни ты, государь, любишь, и сейчас объясню это певицам… – Махмуд-Ялвач прошел степенно и важно к толпе бухарских женщин и пошептался с ними. – Итак, – сказал он им, – спойте такую песню, чтобы все вы завыли, как потерявшие детенышей волчицы, и пусть старики тоже подвывают… Иначе ваш новый повелитель так разгневается, что вы лишитесь ваших волос вместе
Женщины стали всхлипывать, а Махмуд-Ялвач с достоинством вернулся на свое место около монгольского владыки.
Перед хором девушек выступил мальчик в голубой чалме и в длинном полосатом халате. Он повернулся к женщинам и сказал: «Не бойтесь! Я спою!» Он запел чистым нежным голосом. Песня его была грустна и одиноко понеслась по затихшей площади при потрескивании костров, фырканье коней и глухом рокоте бубнов.
Край радости и песен, прекрасный Гюлистан, [115] Пустынею ты стал, твои сады в огне!Завернутый в меха здесь царствует монгол…Ты гибнешь, весь в крови, израненный Хорезм!115
Гюлистан – страна роз.
Хор девушек жалобно простонал припев:
Лишь слышен жалкий плач детей и пленных жен:На-а! На-а! На-а!А за девушками все бухарские старики на площади подхватили отчаянным воплем:
О Хорезм! О Хорезм!Мальчик продолжал:
С гор снеговых поток вливался в Зерафшан.От крови и от слез теперь он горьким стал…Клубился черный дым, померкли небеса.И братья и отцы – все полегли в боях!Снова хор девушек повторил припев:
Лишь слышен жалкий плач детей и пленных жен:На-а! На-а! На-а!И опять все бухарские старики отчаянным воплем подхватили:
О Хорезм! О Хорезм!Только один хорезмиец, Махмуд-Ялвач, сидел молча и косился на стариков, холодный и настороженный.
– Что поет этот мальчик? – спросил его, еще всхлипывая, Чингисхан. – И почему так воют эти старики?
– Они поют так, как ты любишь, – объяснил Махмуд-Ялвач. – В этой песне оплакивается гибель их родины. А все старики стонут: «О Хорезм!» – и плачут, что их былая слава пропала…
Темное лицо Чингисхана собралось в сеть морщинок, рот растянулся в подобие улыбки. Он вдруг захохотал, точно лаял большой старый волкодав, и захлопал большими ладонями по грузному животу.
– Вот это для меня веселая песня! Хорошо воет мальчишка, точно плачет! Пусть плачет вся вселенная, когда великий Чингисхан смеется!.. Когда я сгибаю непокорную голову под мое колено, я люблю смотреть, как мой враг стонет и молит о пощаде, а слезы отчаяния текут по его исхудалым щекам… [116] Мне нравится такая жалобная песня! Хочу часто ее слушать… Откуда этот мальчишка?
116
Рашид ад-Дин.
– Это не мальчик, а бухарская девушка, Бент-Занкиджа. Она умеет хорошо читать и писать и потому ходит в чалме, завязанной так, как ее носят ученые писцы… Она была переписчицей книг у шахского летописца.
– Такая девушка – редкая пленница! Пусть она всегда поет свою жалобную песню на моих пирах, и чтобы все мусульмане при этом плакали, а я радовался! Мы приказываем всех взятых в Бухаре девиц раздать моим воинам, а эту девицу возить повсюду со мною.
– Будет сделано, великий!
Чингисхан встал. Сидевшие вокруг монголы разом поднялись и выплеснули недопитые чаши на землю «в честь бога победы».
– Я еду дальше, – сказал Чингисхан. – Подайте мне коня. Таир-хан останется в этом городе наместником, и все должны ему подчиняться.
Освещенный заревом костров и бледным светом полумесяца, Чингисхан поднялся на широкогрудого саврасого коня. Телохранители побежали между кострами к своим коням, которых стерегли бухарские старики, и через несколько мгновений вереница всадников, гремя копытами по каменным плитам, потянулась через площадь, въезжая в темную улицу.
Книга вторая
Под монгольским игом