Чингиз-Хан
Шрифт:
Снова все монголы подхватили припев:
Ох, мои богатства и слава!Молодой певец продолжал:
Если сядешь на коня лихого,Станут близки дальние просторы,Если поразить врага лихого,Прекратятся войны и раздоры.Монголы опять повторили припев, и старый монгол запел:
Знает всяк, кто видел Чингиз-хана,В мире нет богатыря чудесней,Воздадим– Воздадим же славу Чингиз-хану! — воскликнули монголы. — И сегодня будем веселиться! — поддержала толпа. Все засвистали, загукали и захлопали в ладоши.
В середину круга пробрались плясуны и вытянулись в два ряда, лицом к лицу. Под пение монголов и удары бубнов они стали плясать на месте, подражая ухваткам медведей, переваливаясь, притопывая и ловко стукая друг друга подошвами. Разом выхватив мечи, они принялись высоко прыгать, размахивая оружием, сверкая сталью мечей в красном зареве пылающих костров.
Чингиз-хан, собрав в широкую пятерню рыжую жесткую бороду, сидел неподвижный и безмолвный, с горящими, как угли, немигающими глазами.
Пляски и крики оборвались... Новый певец начал мрачную и торжественную песню, любимую песню Чингиз-хана.
Вспомним,Вспомним степи монгольские,Голубой Керулен,Золотой Онон!Трижды тридцатьМонгольским войскомВтоптано в пыльНепокорных племен.Мы бросим народамГрозу и пламя,Несущие смертьЧингиз-хана сыны.Пески сорокаПустынь за намиКровью убитыхОбагрены."Рубите, рубитеМолодых и старых!Взвился над вселеннойМонгольский аркан!"Повелел, повелелТак в искрах пожараКраснобородый бич небаБатыр Чингиз-хан.Он сказал: "В наши ртыПоложу я сахар!Заверну животыВам в шелка и парчу!Все мое! Все — мое!Я не ведаю страха!Я весь мирК седлу моему прикручу!"Вперед, вперед,Крепконогие кони!Вашу теньОбгоняет народов страх...Мы не сдержим, не сдержимБуйной погони,Пока распаленныхКоней не омоемВ последнихПоследнего моря волнах…105Слушая любимую песню, Чингиз-хан раскачивался и подпевал низким хриплым голосом. Из его глаз текли крупные слезы и скатывались по жесткой рыжей бороде. Он вытер лицо полой собольей шубы и бросил в сторону певца золотой динар. Тот ловко его поймал и
– После песни о далеком Керулене мою печень грызет печаль... Я хочу порадоваться! Ойе, Махмуд-Ялвач! Прикажи, чтобы эти девицы спели мне приятные песни и меня развеселили!
– Я знаю, какие песни ты, государь, любишь, и сейчас объясню это певицам... — Махмуд-Ялвач прошел степенно и важно к толпе бухарских женщин и пошептался с ними. — Итак, — сказал он им, — спойте такую песню, чтобы вы завыли, как потерявшие детенышей волчицы, и пусть старики тоже подвывают... Иначе ваш новый повелитель так разгневается, что вы лишитесь ваших волос вместе с головами...
Женщины стали всхлипывать, а Махмуд-Ялвач с достоинством вернулся на свое место около монгольского владыки.
Перед хором девушек выступил мальчик в голубой чалме и в длинном полосатом халате. Он повернулся к женщинам и сказал: "Не бойтесь! Я спою!" Он запел чистым нежным голосом. Песня его была грустна и одиноко понеслась по затихшей площади при потрескивании костров, фырканье коней и глухом рокоте бубнов.
Край радости и песен, прекрасный Гюлистан106,Пустынею ты стал, твои сады в огне!Завернутый в меха здесь царствует монгол...Ты гибнешь, весь в крови, израненный Хорезм!Хор девушек жалобно простонал припев:
Лишь слышен жалкий плач детей и пленных жен: На-а! На-а! На-а!А за девушками все бухарские старики на площади подхватили отчаянным воплем:
О Хорезм! О Хорезм!Мальчик продолжал:
С гор снеговых поток вливался в Зеравшан.Клубился черный дым, померкли небеса.Лишь слышен жалкий плач детей и пленных жен:И братья и отцы — все полегли в боях!Снова хор девушек повторил припев:
Лишь слышен жалкий плач детей и пленных жен: На-а! На-а! На-а!И опять все бухарские старики отчаянным воплем подхватили:
О Хорезм! О Хорезм!Только один хорезмиец, Махмуд-Ялвач, сидел молча и косился на стариков, холодный и настороженный.
– Что поет этот мальчик? — спросил, еще всхлипывая, Чингиз-хан. — И почему так воют эти старики?
– Они поют так, как ты любишь, — объяснил Махмуд-Ялвач. — В этой песне оплакивается гибель их родины. А все старики стонут: "О Хорезм!" и плачут, что их былая слава пропала...
Темное лицо Чингиз-хана собралось в сеть морщинок, рот растянулся в подобие улыбки. Он вдруг захохотал, точно лаял большой старый волкодав, и захлопал большими ладонями по грузному животу.
– Вот это для меня веселая песня! Хорошо воет мальчишка, точно плачет! Пусть плачет вся вселенная, когда великий Чингиз-хан смеется!.. Когда я сгибаю непокорную голову под мое колено, я люблю смотреть, как мой враг стонет и молит о пощаде, а слезы отчаяния текут по его исхудалым щекам 107... Мне нравится такая жалобная песня! Хочу часто ее слушать... Откуда этот мальчишка?
– Это не мальчик, а бухарская девушка, Бент-Занкиджа. Она умеет хорошо читать и писать и потому ходит в чалме, завязанной так, как ее носят ученые писцы... Она была переписчицей книг у шахского летописца.
– Такая девушка — редкая пленница! Пусть она всегда поет свою жалобную песню на моих пирах, и чтобы все мусульмане при этом плакали, а я радовался! Мы приказываем всех взятых в Бухаре девиц раздать моим воинам, а эту девицу возить повсюду со мною.
– Будет сделано, великий!
Чингиз-хан встал. Сидевшие вокруг монголы разом поднялись и выплеснули недопитые чаши на землю "в честь бога победы".
– Я еду дальше, — сказал Чингиз-хан. — Подайте мне коня. Таир-хан останется в этом городе наместником, и все должны ему подчиняться.
Освещенный заревом костров и бледным светом полумесяца, Чингиз-хан поднялся на широкогрудого саврасого коня. Телохранители побежали между кострами к своим коням, которых стерегли бухарские старики, и через несколько мгновений вереница всадников, гремя копытами по каменным плитам, потянулась через площадь, взъезжая в темную улицу.